Есаул - Ник Тарасов

— Можно обойти? — я посмотрел на карту, ища варианты.

— Можно, — фон Визин провёл пальцем над картой большую дугу вправо. — Крюк вёрст в тридцать, но только если идти пешими. А у нас кони, телеги, обоз. Там сплошной лес — глухой, с валежником и корнями, с узкими звериными прогалинами вместо дороги. Телеги встанут, кони не пройдут. Единственная открытая полоса там — Мёртвое Болото. Сверху кочка и трава, а под ней жижа. Знающий человек, может, и пройдёт, один, налегке, а так… верная погибель. Посему такой путь нам не годится.

Я потер переносицу. Выбор был, как в той сказке про камень: налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — голову сложат, прямо пойдешь — полная задница приключений. Ну как «выбор был»… выбора, как такового, не было.

— Значит, мы должны идти вперёд, — рассуждал я вслух.

— Именно, — кивнул Карл Иванович. — Идти надо прямо. Через балку. Но…

Он красноречиво посмотрел на меня.

— Но готовыми к тому, что там будет жарко, — закончил я за него.

— Я приказал спать по очереди. Половина спит, половина в ружье. Снаряжение не снимать. Утром выступаем затемно, чтобы пройти самое узкое место, пока туман.

Я посмотрел на темную стену ночи за кругом света от костра.

Где-то там, в темноте, сидели они. Считали нас. Оценивали. Добыча жирная, но зубастая. Татары не дураки, они не полезут на рожон, если можно ударить наверняка. Они ждут ошибки. Ждут, когда мы расслабимся, растянемся, потеряем бдительность.

— Я пойду, проверю посты, Карл Иванович, — сказал я, поднимаясь. — Не спится мне сегодня. Нутро воет.

— Иди, Семён. Нутро — дело верное. В нашем деле оно иной раз важнее карты.

Я обошел лагерь. Бугай сидел у крайнего костра, точил саблю.

Вжик-вжик!

Звук камня по стали успокаивал.

Я встал лицом к ветру, втягивая носом запахи. Полынь. Дым. Конский пот. И что-то еще… едва уловимое, кислое. Запах чужого костра? Или просто страх играет со мной шутки?

Завтра будет день. Завтра будет балка. Завтра, возможно, придется не говорить красивые речи для практики про «пользу государеву», а рубить сплеча и стрелять в упор.

— Ну, Семён, — прошептал я себе под нос, глядя на звезды. — Вот и новые приключения. Полный пакет «все включено».

Я проверил, легко ли ходит сабля в ножнах. Легко.

Прорвемся.

* * *

Раннее утро выдалось таким, что хоть ножом режь. Вся балка, в которую мы втягивались, словно нитка в игольное ушко, была забита густым, молочным туманом. Он лип к лицу, оседал росой на шишаках рейтар и гривах коней, глушил звуки. Видимость — метров семь-восемь, не больше. Дальше — серая муть, в которой мерещилось чёрт знает что. Камни казались ссутулившимися фигурами, кусты можжевельника — затаившимися всадниками.

Мы шли шагом. Копыта чавкали по влажной глине, иногда звякало железо сбруи или кто-то чихал, тут же испуганно зажимая рот.

Я ехал во второй линии, сразу за фон Визиным. Мой Гнедой, обычно спокойный как танк, сегодня вёл себя отвратительно: прядал ушами, храпел и всё норовил повернуть назад. Приходилось сдерживать его шенкелями, чувствуя, как под коленями перекатываются напряжённые мышцы животного.

— Тихо, дурной, — шептал я, гладя его по мокрой шее. — Самим страшно. Терпи.

Чуйка моя выла белугой. Она орала нелепое: «Семён, ты идиот! Разворачивайся! Лезь на склон! Плюнь на условности, жизнь дороже!» Но разум, этот хладнокровный боец, твердил своё: «Делай то, что должен. Ты знаешь это».

Да уж, ситуация… Вроде заострожными стычками закалён, Волчья Балка и Чёрный Яр за плечами, а всё равно внутри скребёт. Как в самый первый раз. Кровь горячая, а жить всё равно хочется. Инстинкт самосохранения — он упрямый.

Авангард — двое опытных рейтар с пиками наперевес — растворился в «молоке» впереди. Мы шли следом.

Метр за метром. Минута за минутой. Склоны слева и справа угадывались лишь как более тёмные пятна в серой каше. Там, наверху, мог сидеть хоть сам крымский хан с десятью тысячами конницы, и мы бы узнали об этом, только когда стрела войдёт в глаз.

Постепенно прошла первая треть пути.

Ничего. Тишина, разбавленная лишь скрипом сёдел и тяжёлым дыханием десятков людей и лошадей.

Может, пронесёт? Может, они ушли? Или затаились в другом месте? Надежда — глупое чувство, но живучее. Я даже позволил себе чуть ослабить хватку на поводе, разминая затёкшие пальцы. Разжал правую руку, лежавшую на эфесе сабли.

И в этот самый момент мир взорвался.

Сначала был звук. Но не крик, не топот. Свист.

Тонкий, пронзительный, вибрирующий свист, от которого заныли зубы. Не человеческий. Так свистит смерть, когда ей весело. Костяной свисток? Или, может, стрела с особой насадкой, пущенная в небо как сигнал?

Гнедой подо мной присел на задние ноги, всхрапнув так, словно увидел демона.

— Стоять! — рявкнул фон Визин где-то впереди, но его голос потонул в шелесте.

Шелест этот был страшнее грома. Сотни перьев, режущих густой воздух.

Чёрный рой вынырнул из тумана с обоих склонов разом. Это было не прицельная стрельба, это был ливень. Град. Нас просто накрыли площадью.

Впереди раздался сдавленный всхлип, бульканье и грохот падающего тела.

— К бою!!! — заорал я пронзительным голосом, выхватывая пистоль. Бездумно, на рефлексах.

Стрела ударила в землю у копыта моего коня. Вторая цокнула о кирасу едущего рядом рейтара, срикошетила и ушла в никуда. Третья вошла в круп лошади, тянущей повозку с припасами.

Кобыла взвизгнула так, что уши заложило, рванулась в сторону, ломая оглобли. Телега накренилась, скрипнула и с грохотом завалилась набок, перегораживая тропу. Бочки покатились, мешки рассыпались (в основном это были уже свежие припасы: добыча с охоты, закупленное по пути, выменянное в дороге; воду брали из ручьёв и колодцев, а изначальные запасы из острога к тому времени почти иссякли).

Строй сломался мгновенно.

— Засада! Слева! — орал Бугай где-то за спиной.

И тут они пошли.

Туман выплюнул их, как косточки. Всадники. Низкорослые. Они рванули вниз, срезая склон наискось, прижавшись к гривам своих мохнатых, вёртких лошадок, игнорируя гравитацию, как будто были приклеены к сёдлам.

Их было много. Три десятка? Сорок? В теснине балки они казались бесконечной лавиной.

Они выли. Этот вой — «А-а-а-ла-ла-ла!» — бил по нервам похлеще барабана.

Первые уже врезались в наш строй. Треск ломающихся пик, звон стали, матерщина на русском, перемешанная с резкими тюркскими выкриками.

Хаос.