Есаул - Ник Тарасов

тканей и ломающихся костей, животное рухнуло, как подкошенное, увлекая всадника в грязь. Степняк попытался встать, но клевец уже опустился сверху, неумолимо пробивая его голову, раскалывая, как грецкий орех.

Следующий!

Бугай работал ритмично, страшно. Вокруг него образовалась мертвая зона радиусом метра в три. Этакий Джон Уик XVII века. Часть татаров, видя этого демона, шарахались, обтекая его, как мутная река обтекает гранитный валун. Но не все — находились смельчаки испытать судьбу. Он рычал, сплевывал кровавую слюну и крушил.

Справа хлопнул выстрел. Еще один. Третий.

Фон Визин.

Ротмистр сидел в седле прямо, как на параде, и методично, с немецкой педантичностью, разряжал свой карабин. Три выстрела — три тела на земле. Никакой паники, ни капли слёз. Только холодный расчет.

Он опустил карабин, выхватывая пистоль для перезарядки. Секунда уязвимости.

Этого и ждали.

Из тумана, как призрак, вылетел всадник на мощном буланом жеребце. Богатый халат, шлем с лисьим хвостом.

Он шёл наперерез ротмистру, заходя с «мертвой» стороны, пока тот возился с замком. Сабля взлетела вверх, целясь в незащищенную шею немца.

У меня внутри все похолодело. Не успеет. Карл Иванович не видит.

— Ротмистр!!!

Я ударил шенкелями так, что Гнедой взвизгнул, и бросил его наперерез.

Успел.

В последний миг.

Клац!

Искры брызнули мне в лицо. Удар был такой силы, что мою руку прошила адская боль от запястья до самого плеча, будто туда залили кипящий свинец. Сабля татарина скользнула по моей, уходя в сторону, не достав шеи фон Визина, но и не остановившись.

Татарин проскочил мимо, разворачивая жеребца на дыбы для второго захода. Он был быстрый, гад. Слишком быстрый. У меня рука онемела, саблю в руке не поднять.

Фон Визин, ошеломленный близостью смерти, выронил свой пистоль. Тот упал в грязь, прямо у копыта моего коня.

Я не думал. Я действовал на рефлексах «примата с гранатой», реактивно.

С помощью здоровой руки загнал саблю в ножны. Затем осадил коня, и Гнедой на миг застыл. Я резко свесился почти до земли, удерживая коня коленями, цепляясь здоровой рукой за ремни седла, и схватил онемевшей, но всё ещё имеющей хватку рукой влажную рукоять оружия ротмистра.

Татарин уже летел на нас, глаза бешеные, пена на губах. Метров пять. Четыре.

Я вскинул пистоль. Длинноствольный, рейтарский, начальственный, человека из знати.

У ротмистра он был уже кремнёвый — новинка, без всяких ключей, быстрее наших простых колесцовых.

— Жри, гадина!

Нажал спуск.

Курок швырнул кремень в огниво. Вспышка с полки ослепила на миг.

БУМ!

Грохот практически в упор. Облако дыма ударило в ноздри серой.

Я увидел, как на груди татарина, прямо посередине его богатого халата, появилась дыра. Его словно бревном ударило в грудь. С седла снесло чисто. Он даже не крикнул — просто вылетел из стремян и шлёпнулся в грязь бесформенной кучей. Я ощутил дежавю…

— Семён! — хрипнул фон Визин.

Я обернулся. Ротмистр пошатнулся в седле. Он держался за левое плечо.

Сквозь пальцы перчатки густо, толчками, шла кровь. Рубящий удар татарина, хоть я и сбил его траекторию, всё же достал. Не шею, к счастью, но плечо порезал глубоко. Кровь уже пропитала рукав камзола и капала вниз, в дорожную пыль, тёмно-красными кляксами.

— Держитесь! — заорал я, подхватывая его лошадь под уздцы.

Кони бесновались. Вокруг свистело, орало и лязгало.

— Спешивайтесь! К телеге!

Я буквально сдернул раненого немца с седла, наполовину волоком потащил его к перевернутой повозке с припасами — единственному островку «безопасности» в этом бушующем море смерти.

— Бугай! — мой голос сорвался на визг. — Прикрой, мать твою! Закрой нас!

Гигант услышал. Он развернулся к нам, заревел, как раненый бизон, и встал перед телегой.

Двое татар, решивших, что добыча уже у них в кармане, сунулись было к нам, но тут же отпрянули. Одному сабля чиркнула по шлему, сбив его набок вместе с ухом, второму сломала древко пики. Ближе трех метров к нам подойти было невозможно — там работала мясорубка имени десятника Бугая.

Я затащил фон Визина за колесо телеги. Он дышал часто, сквозь зубы, лицо осунулось и посветлело, кровь стекала по рукаву, но глаза оставались ясными.

— Благодарю… — прошептал он, пытаясь здоровой рукой нащупать пистоль, которого там не было.

— Молчите, Карл Иванович, берегите силы, — я зубами рванул куски чистой тряпицы из нашей «аптечки первой помощи»: один плотно вдавил в рану, как тампон, другим туго перетянул плечо поверх, стягивая повязку до скрипа зубов, и всё это щедро пропитал спиртом, который мы с Прохором регулярно гнали.

Грохнул залп.

Рейтары, наконец перегруппировавшись в подобие каре, дали одновременный огонь из карабинов.

Дым моментально заволок балку, став гуще тумана. В этом белом молоке крики раненых людей и визг умирающих лошадей слились в один сплошной, невыносимый вой. Ударная волна свинца смела первую линию нападавших.

— Перезаряжай! — заорал кто-то из рейтар.

Мы огрызнулись. Мы были еще живы.

* * *

Спустя время бой схлынул так же внезапно, как и накатил.

Казалось, ещё несколько минут назад балка кипела, орала, брызгала железом, свинцом и кровью, а теперь… Осталась глухая тишина. Пространство будто осело, выдохлось, распласталось между склонами. Ни крика, ни выстрела — только глухой стук падающего со склона камня да шорох осыпающейся земли.

Татары не побежали от страха. Степняки не знают паники в привычном понимании. Они просто прикинули расклад, подсчитав на внутреннем калькуляторе компании «Капитан Очевидность». С одной стороны — горстка злых урусов и немцев, огрызающихся свинцом из карабинов, и бешеный великан с саблей, который крошит их как сухие ветки. С другой — полтора десятка опытных бойцов, которых уже не вернуть, и всё это ради пары возов да потных, оскаленных противников.

Смысла нет. Игра не стоит свеч.

Они отхлынули, как мутная вода во время отлива. Без криков, без суеты. Просто растворились в тумане, уходя вверх по склонам. И что самое нелепое — они забрали своих, кого смогли унести, оставаясь сами целыми при отступлении. Мёртвых, раненых — перекинули через сёдла или привязали арканами и уволокли. Чтобы, насколько возможно, не оставить нам ни трофеев, ни даже возможности позлорадствовать над трупами врага (хотя мы бы злорадствованием и не занимались; тут скорее подошло бы описание — индифферентность). Только кровавые лужи, впитывающиеся в глину, напоминали о том, что здесь только что стояла стена из конского мяса и человеческой ярости.

Я достал саблю, упёр остриё в землю и, опершись на рукоять, хватал воздух ртом, как выброшенная на