Есаул - Ник Тарасов

с тобой — так, для виду. А то, глядишь, и того хуже — выставит всё так, будто мы его притесняли да едва ли смуту не замышляли. Если он обосновался в Москве, то яд свой уже разлил.

— И что стольник Борис?

— А Борис Орловского в бараний рог скрутит, если нужда будет, — жёстко отрезал немец. — У него на таких, как Филипп Карлович, нюх особый. Не любит он пустобрехов и трусов.

У меня в голове словно сложился пазл. Все эти разрозненные кусочки — мои планы, надежды Беллы, нужды острога, опасения Бугая — вдруг собрались в одну чёткую картину, будто кто-то невидимый терпеливо свёл линии и притянул их друг к другу. Хотя… Ну какой невидимый? Вполне себе видимый и осязаемый. То, что ещё вчера казалось хаотичным нагромождением случайностей, обрело внутреннюю логику и направление. Я определённо не один на этом свете. За мной не только ватага казаков в глиняной крепости, пахнущей дымом, потом и сырой землёй. За мной — ещё и влиятельная в столице сила.

— Спасибо, Карл Иванович, — сказал я. Голос предательски дрогнул, пришлось откашляться. — Это… дорогого стоит. И я не забуду.

— Брось, — отмахнулся он, хотя было видно, что ему приятно. — Мы с тобой в одном седле, есаул. Только помни, если ты провалишься, то и на мою репутацию тень ляжет. Не подведи.

Я посмотрел на него. Усталый немолодой немец с перебитым плечом, в запылённом камзоле. Чужой, по сути, человек. Наёмник. Знаток своего дела. И такой близкий, как родной. Как тот, кем мне был Тихон Петрович. В его молчаливой выправке и сухой сдержанности читалась та надёжность, на которую можно опереться без лишних слов. Не зря говорят: «Относись к людям так, как ты хотел бы, чтобы люди относились к тебе».

— Да, я понимаю, Карл Иванович, — твердо сказал я. — Не подведу. И слово держу. Я вернусь в Тихоновский. С порохом. Со свинцом. И с пушками. Если придётся — буду челом бить сколько надо, и на горбу притащу. Пока своего не добьюсь — зубами грызть буду, но вырву. У меня там… — я запнулся, вспоминая теплый бок Беллы и запах новой бани. — … баня недотоплена. И женщина ждет. Дел невпроворот, Карл Иванович. И позарез нужны боевые средства, чтобы все это оберегать от недруга. От любого недруга.

Фон Визин посмотрел на меня, и уголки его глаз собрались в лучики. Он рассмеялся — тихо, чтобы не тревожить рану, морщась от боли, но смеялся искренне.

— Баня… — прохрипел он. — Помню, помню. У-у-ух, как она оживляет! Это серьёзный аргумент. За баню стоит воевать. Хах! А за женщину… тем более.

Он протянул здоровую руку и хлопнул меня по колену.

— Прорвёмся, есаул. Москва силу уважает. А силы в тебе — на троих хватит. Иди спать, укройся теплее, ночи нынче прохладные. Завтра снова в седло.

Я встал, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней — не только от схватки в балке, а вообще от разных мыслей, переживаний, тренировки лексикона. Впереди была Москва. Были дьяки, столы, интриги. Теперь я понимал, что иду туда с надёжным козырем в рукаве.

И этот козырь звался дружбой. Дружбой с большими возможностями.

Глава 14

Два месяца.

Шестьдесят с лишним рассветов, когда ты продираешь глаза, ещё толком не понимая, жив ты или уже нет, и первым делом шаришь рукой в поисках рукояти сабли. Шестьдесят закатов, когда солнце падает за горизонт, как отрубленная голова, и ты гадаешь, придётся ли сегодня ночью резать глотки или обойдётся.

Степь, проклятая и великая, отпускала нас неохотно, да и лесостепь принимала нас с настороженной тишиной. Они цеплялись за копыта коней репьями, путали дороги в балках, преграждали путь буреломами, пугали ночными шорохами. Но мы шли на север, и мир вокруг менялся, как декорации в театре, когда рабочий сцены, кряхтя, проворачивает скрипучий механизм.

Сначала исчез горизонт. Тот самый, бесконечный, давящий своей пустотой. Его сожрали перелески. Жидкие берёзовые колки сменились плотными дубравами, а потом и вовсе пошла глухая, мохнатая хвоя. Ели стояли стеной, мрачные, как монахи-схимники. Воздух стал другим — влажным, густым, пахнущим прелой листвой, грибами и смолой. Дышать им было сладко, но непривычно. В степи ветер сушит глотку, а здесь — обволакивает.

Мы всё ещё ехали по инерции…

Все раны у наших благополучно заживали…

Несколько недель после той балки рейтары спали в обнимку с карабинами. Даже нужду справляли парами: один сидит, другой смотрит по сторонам. Но человек — скотина адаптивная. Боевое напряжение не может кипеть в крови вечно, иначе сердце не выдержит.

Помню, как мы въехали в первое крупное село уже далеко за чертой «Дикого Поля». Настоящее, мирное.

Ни валов, ни частокола. Избы разбросаны вольно, без всякого оборонительного порядка. Дымы из труб идут столбами в небо — значит, ветра нет, и беды не ждёт никто.

Навстречу нам выехал мужичонка на телеге, гружённой сеном. Обычный такой мужик, в драном треухе, с бородой, похожей на мочало. Он жевал травинку и лениво понукал лошадёнку.

И что сделал я?

Гнедой подо мной сплясал в сторону, а моя правая рука сама, без участия мозга, рванула саблю из ножен на треть. Клинок лязгнул. Глаза начали шарить по возу с сеном — не спрятан ли там кто? Нет ли под сеном пищалей?

Мужик выронил травинку, вытаращил глаза и перекрестился мелкой дробью, чуть с телеги не свалился.

— Ты чего, есаул? — раздался сбоку спокойный голос фон Визина. — Война кончилась. Это крестьянин. Он везёт сено корове, а не засаду.

Я с хрустом загнал клинок обратно. Стыдно стало.

— Привычка, Карл Иванович, — буркнул я, чувствуя, как горят уши. — Бережёного Бог бережёт.

— Тут Бог уже другие молитвы слушает, — усмехнулся ротмистр. — Учись дышать ровно, Семён. Здесь люди не режут друг друга просто так, от скуки. Здесь для этого нужен повод посерьёзнее: межа, баба или кабак.

Рейтары, глядя на меня, тоже начали оттаивать.

Наш отряд напоминал уже не стаю загнанных волков, а компанию усталых, но довольных бродяг. Вечерами у костра больше не выставляли тройные караулы. Парни весело курили трубки, травили байки, пекли в золе лук и картоху…

А, попались? Ха-ха-ха! Картошки-то ещё нет — лук и репу пекли.

Дитрих, наш лекарь, оказался знатным рассказчиком. Он как-то, подмигивая, поведал историю про одну вдовушку в Риге, которая лечила