Есаул - Ник Тарасов

Я сидел, слушал их гогот, смотрел на искры, улетающие в чёрное небо, и понимал: вот она — обычная размеренная мирская жизнь без напряга.

* * *

Но были и те, кого мирная жизнь вводила в ступор.

Бугай.

Мой верный цербер. Ему было плевать — степь вокруг, лес или город. Он ехал так же, как и в первый день: прямой, молчаливый, огромный. Саблю он не прятал далеко, а клевец висел на луке седла.

Только головой крутил чаще.

— Батя, — прогудел он однажды, когда мы проезжали мимо свежесрубленной церквушки под Рязанью.

— Чего, Бугай?

— А чего это у них кресты такие… золочёные? И маковки резные. Неужто татарин не позарится?

— Здесь татарина лет сто не видели, — пояснил я. — Это Россия, Бугай. Глубинка. Тут купола золотить можно, не боясь, что их завтра на переплавку сдерут.

Он почесал затылок, сдвинув шапку на глаза.

— Чудно. Богатые, значит. А оконца-то, гляди… Наличники. Узоры. Это ж сколько времени надо, чтоб такую красоту вырезать? В степи б такое не выжило.

— В степи и выживание другое. А тут люди живут. Просто живут.

Он замолчал, переваривая информацию. Для него, выросшего на Дону, где дом — это крепость, а окно — это бойница, мирная архитектура была чем-то вроде инопланетного корабля. Красиво, но польза непонятна. Зачем тратить силы на узор, если он от стрелы не защитит?

Я посмотрел на свои руки.

За эти пару месяцев они изменились окончательно.

Кожа — как дублёная кирза, тёмная от ветра, солнца и въевшейся грязи (мы в пути мылись, безусловно, но условия были полевыми, не такими комфортными, как в остроге, где теперь была ещё и солидная баня). Ладони стали жёсткими, шершавыми, как наждак. Если такой рукой провести по шёлку — зацепки останутся. К тому же шрамы белели ниточками от всех пройденных Семёном битв.

И лицо. Я видел своё отражение в лесном ручье на привале.

На меня смотрел волк. Скулы обтянуты кожей, нос заострился, в уголках глаз залегли морщины — от привычки щуриться на солнце. Борода, которую я раньше брил, теперь росла как хотела, жёсткая и колючая. Как и волосы на голове. Взгляд стал… пустым? Нет. Спокойным. То страшное спокойствие человека, который знает цену жизни.

Москва.

Она приближалась. Мы чувствовали её дыхание. Тракт становился шире, укатаннее. Попадались мощёные гати через болота. Людей становилось больше: обозы с товарами, пешие богомольцы с котомками, гонцы, нахлёстывающие коней.

И с каждым ямским станом я понимал: там, в каменных палатах, мне придётся выдержать бой пострашнее, чем в балке. Там саблей не махнёшь. Там нужно будет вытащить из себя все лучшие навыки хитрости и изворотливости.

Потому что дипломатия с дьяками — это бизнес, где успех зависит ещё и от умения договариваться. А не только от помощи друга.

Фон Визин поравнялся со мной. Он уже выглядел гораздо бодрее, рана почти не беспокоила, и он снова начал подкручивать усы на фасонистый манер.

— Примерно завтра к вечеру, есаул, увидишь купола, — сказал он, указывая плёткой вперёд. — Готовься. Москва любит уверенных.

— Я уверен, Карл Иванович, — ответил я. — Мы дошли. А значит, полдела сделано. Осталось только убедить их, что порох нам нужнее — небольшая плата за их покой.

— Убедим, — кивнул немец. — А не убедим — так выпросим, надавим. Или украдём. Шучу. Воровать у царя — плохая примета.

Мы рассмеялись. Легко.

Лес расступился. Впереди, в синей дымке, угадывались очертания чего-то громадного, дымного, многоглавого.

Столица. Исток. Центр паутины.

Я тронул Гнедого пятками.

— Ну, Бугай, поглядим, чем дышит этот муравейник. И где тут наливают доброе вино.

— Лишь бы не отравили, — буркнул гигант, поправляя клевец.

— Это вряд ли. Нас уже ничем не проймёшь.

Где-то далеко позади остался острог Тихоновский, Белла, баня, Захар с крюком, мои саманные кирпичи. Но я вёз всё это с собой внутри. И эта ноша не тянула плечи. Наоборот. Она держала меня в седле крепче любого стремени.

* * *

Погода испортилась резко, словно кто-то наверху, устав от затянувшейся золотой осени, одним махом перевернул песочные часы. Ещё вчера солнце, хоть и скупое, грело спину через сукно, а сегодня мир посерел, сжался и выставил зубы.

Утро встретило нас не птичьим щебетом, а хрустом. Трава вдоль тракта, ещё недавно упругая и живая, теперь стояла стеклянная, посеребрённая инеем. Копыта коней цокали по подмёрзшей глине звонко, как по булыжнику. Изо рта вырывались клубы пара, оседая влагой на усах и бороде, где тут же схватывались ледяной коркой.

Фон Визин и его рейтары держались бодро. У немцев снабжение было казённое: под кирасами — толстые стёганки, поверх — плотные плащи из доброго сукна, подбитые войлоком. Им было зябко, но терпимо. Карл Иванович даже умудрялся на ходу раскуривать трубку, пряча огонёк в кулаке.

А вот наше с Бугаем положение оставляло желать лучшего. Сказать, что мы шли в одних летних «гавайках» и шортах, было бы неправдой: мы ведь даже взяли сменные комплекты одежды перед выходом из острога. Но… просчитались — взяли одежду полегче, чем следовало. Глядя на наши одеяния, так и хотелось сказать Бугаю: «Это фиаско, братан». Но он бы не понял соли…

После битвы в балке оставалась добротная одежда погибших рейтар; нас без лишних разговоров снабдили ею с условием вернуть по прибытии. Но были нюансы. Меня ещё удалось утеплить более-менее сносно: чужой кафтан сел туго и грел относительно исправно. А вот с Бугаем всё оказалось сложнее. Ни один из немецких комплектов не был рассчитан на его исполинский размах плеч и ширину груди. Самый большой кафтан и плащ сходились лишь кое-как; их приходилось носить нараспашку, перетянувшись поясом, больше для виду, чем для тепла. Могучие плечи Бугая подрагивали мелкой дрожью, которую он тщетно пытался скрыть. Губы, плотно сжатые, предательски дрожали.

Мы всё-таки донские, южане; для нашего тела северный холод врезался острее, чем для рейтар, выросших в краях с настоящими зимами. Он входил под кожу тонким лезвием, добирался до костей и там обустраивался всерьёз, без спешки, с хозяйской основательностью.

Да, когда-то моя прошлая личность знавала суровые морозы Тюмени — те самые ниже минус тридцати, когда воздух звенит, как стекло, когда машины встают колом и попытка завести их заканчивается лишь залитыми свечами зажигания и сиплым воем стартёра. Но… ведь здесь сейчас жил и мёрз