Есаул - Ник Тарасов

Нам с Бугаем определённо требовалась собственная тёплая одежда — не одолженная и не подогнанная наспех, а своя, по плечу и по росту, чтобы мех ложился как надо, чтобы ветер глох в складках сукна, а мороз оставался снаружи, за швами и застёжками. Без этого двигаться дальше было бы самонадеянностью.

К полудню, когда серые тучи окончательно закрыли небо, мы увидели впереди дымы. Много дымов. Торговый посад.

Место это было шумным, грязным и пахнущим жизнью. Деревянные ряды, скрип телег, мычание скота, крики зазывал. Но главное — здесь торговали не только репой, салом и дёгтем, но и тем, что могло спасти наши шкуры: одеждой.

— Привал! — скомандовал фон Визин, когда мы въехали на широкую площадь перед церковью. — Пару часов на отдых. Коней овсом побаловать, самим горячего похлебать.

Мы с десятником спешились, подрагивая.

— Бугай, за мной, — бросил я ему.

Мы двинулись к торговым рядам, где висели шкуры. Запахло сыромятной кожей и овчиной — самым сладким ароматом в этот собачий холод.

Торговец, мужик с хитрым лицом и бородой лопатой, сразу смекнул, что к нему идёт «сладкий» клиент. Двое замёрзших путников с оружием, но в одежде явно не по сезону и не по размеру.

— Эй, ратные люди! — гаркнул он, раскинув руки. — Гляжу, продрогли? А у меня тулупы — хоть в лютый мороз стой! Сама овца плакала, когда шубу отдавала, такая тёплая!

Я подошёл, щупая товар. Овчина была грубая, но плотная, густая. То, что нужно. Никаких изысков — одна польза.

— Почём? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода.

— Для вас, служивых, уступлю. Три рубля за штуку!

Я поперхнулся воздухом. Три рубля? Да за такие деньги рабочую лошадь взять можно у нас на Дону.

— Ты, купец, в своём уме? — я прищурился. — Полтора рубля — и то щедро.

— Полтора⁈ — взвыл он оскорблённо. — Да ты погляди, какой мех! Да тут выделка что барская!

Торг вышел жёстким. Я бился за каждую монету так, словно это была моя собственная печень. В голове щёлкал счёт. Деньги эти были не мои личные, а острожные. Каждая копейка предназначалась для Москвы. Для подарков. Для смазки нужных колёс в приказах.

Но я смотрел на Бугая, который стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и дыша на посиневшие пальцы, и понимал: если сейчас начну жаться, до Разрядного приказа довезу не верного телохранителя, а ледяную статую. А статуи в нашем деле ратном бесполезны.

— Ладно, чёрт с тобой, кровопийца, — сказал я, когда мы сошлись на двух рублях за штуку. — Давай два. Самых больших.

Я полез за пазуху, ломая ногти, распорол шов и достал несколько мешочков с серебром. Отдавать их было больно. Почти физически. Минус четыре рубля. Весомая прореха в моём московском запасе.

Мы натянули обновки прямо там, у прилавка.

Ощущение было божественным.

Тулуп накрыл меня тяжёлой, плотной волной тепла. Ворс щекотал шею, но это была приятная щекотка. Ветер, ещё минуту назад пронизывающий до костей, бессильно запутался в густой шерсти. Я мгновенно перестал дрожать.

Бугай, облачившись в необъятный тулуп, который на нём всё равно смотрелся чуть внатяг в плечах, замер.

Он медленно провёл ладонью по рукаву. Потом застегнул пуговицы — большие, деревянные бочонки. Надвинул на брови новый треух, который я выторговал в довесок (два — ему и себе).

Его лицо, красное от ветра и морозца, начало медленно расплываться в улыбке. Но это была не та яростная ухмылка Джокера, которую я видел в балке и до этого. Нет. Это была улыбка ребёнка, которому подарили щенка. Или улыбка кота, дорвавшегося до сметаны. Блаженная. Абсолютная.

— Тепло, батя… — прогудел он, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Как в печке. Ух…

Он похлопал себя по бокам, проверяя обновку на прочность.

— Теперь жить можно. Теперь хоть на край света.

— Нам не на край, нам в Москву, — вздохнул я. — И боюсь, Бугай, в этой Москве нам придётся жаться, как сиротам, потому что денег на широкие жесты у нас теперь — кот наплакал.

Кроме тулупов и шапок, мы взяли у другого торговца варежки — грубые, из колючей шерсти, но такие, что пальцы в них чувствовали себя как дома, шерстяные портянки и войлочные подкладки в сапоги. Ноги сразу сказали «спасибо».

Я оглянулся. У соседнего ряда толклись рейтары. Они тоже не теряли времени — докупали рукавицы, тёплые портянки, какой-то жир для смазки сапог. Дитрих придирчиво выбирал сушёную бруснику — видимо, для своих отваров. Им было проще. У них было жалование, шикарное.

Накупив одежды, мы с Бугаем там же, на посаде, зашли в харчевню и отогрелись миской горячей похлёбки с ломтями ржаного хлеба да кружкой пряного сбитня.

Мы вернулись к коням. Я влез в седло уже с трудом — тулуп стеснял движения, делал меня неповоротливым, похожим на мешок с шерстью. Но это была приятная неповоротливость. Лучше быть живым мешком, чем мёртвым героем в красивом кафтане.

Одежду мы рейтарам, кстати, отдали позже.

Фон Визин, жуя пирожок с капустой, окинул нас взглядом и одобрительно кивнул.

— Правильно, есаул. Русская зима ошибок не прощает. А в этом наряде, глядишь, и за боярина сойдёшь, если в темноте.

— Скорее за медведя, — огрызнулся я беззлобно. — Ну что, поехали? А то, чую, деньги здесь тают быстрее, чем снег весной.

Мы дождались рейтар и тронулись дальше.

Тулуп грел, тяжело и основательно, будто на плечи легла сама овечья спина. Бугай рядом ехал довольный, как слон после купания, мурлыкая себе под нос какой-то протяжный донской мотив. От него валил пар, и казалось, что холод для него теперь существует где-то отдельно, по ту сторону меха.

А я ехал и хмурился. Бюджет трещал по швам. Четыре рубля да тридцать копеек за всё… Эта цифра стучала в голове в такт копытам, отбивая сухой, неприятный ритм. Сколько нужных дверей я мог бы открыть этим серебром? Скольким подьячим сунуть «на лапу» за ускорение бумаги, чтобы дело не пылилось под лавкой месяцами?

Теперь придётся брать не монетой, а наглостью. Харизмой. И, возможно, тем самым взглядом в переносицу, которому учил ротмистр, — уверенным, неподвижным, выбивающим почву из-под ног. Иначе в этой столице нам ловить нечего, кроме вшей в