Есаул - Ник Тарасов

тащился возок, крытый кожей, скрипящий, как суставы старика. За ним — мужик с тележкой, полной дров. Потом — отряд стрельцов с бердышами, шедший плотной гурьбой и расталкивавший прохожих древками.

Люди. Их были тысячи.

В зипунах, в овчинных тулупах (как у нас, только похуже), в долгополых кафтанах. Бабы в платках, замотанные так, что видны одни носы. Дети, с визгом игравшие прямо под копытами коней. Нищие, сидевшие прямо в грязи, трясшие струпьями и завывавшие псалмы.

— «…подайте, Христа ради, убогенькому, ножки не ходят, ручки не гнутся…»

Я кинул копейку одному особо жалкому, безногому, сидящему на деревянной тележке. Тот поймал монету на лету с такой ловкостью, что я невольно усомнился в его «негнущихся ручках».

— Спаси тебя Господь, кормилец! — заголосил он вслед. — Чтоб мужская сила в тебе стояла до седых волос!

Бугай хрюкнул в усы.

— Доброе пожелание, батя. В хозяйстве пригодится.

— Сплюнь, — огрызнулся я. — В этом городе и сглазить могут.

Запахи сшибали с ног. Дым. Вездесущий, едкий дым печей. Он щипал глаза, оседал гарью на языке. К нему примешивался дух свежего хлеба из пекарен — такой густой и вкусный, что желудок сводило спазмом. Тут же — вонь протухшей рыбы из рыбных рядов. Запах дегтя. Запах мокрой шерсти.

Но главное ощущение, которое не покидало меня ни на секунду — это хрупкость.

Я смотрел на эти тесные улицы, на эти нависающие крыши, крытые дранкой и тёсом, на горы сена во дворах, и меня пробирал озноб.

Одной искры хватит. Одной пьяной рожи с лучиной. Одного уголька, выпавшего из печи. И всё это великолепие превратится в адский костёр. Огонь пойдёт гулять по крышам, перепрыгивая через узкие улочки, пожирая дерево, как сухую траву. Насколько я помнил из истории, в былые времена Москва горела дотла раз в двадцать–тридцать лет стабильно. И сейчас я понимал почему. Это был город, построенный из «спичек».

— Куда теперь? — спросил Бугай, когда мы выбрались из очередной пробки, созданной стадом гусей, которых гнали на рынок.

— За Карлом Ивановичем держимся, — кивнул я. — Он тут бывалый.

Фон Визин вёл нас уверенно. Он знал этот лабиринт. Мы ныряли в переулки, срезали углы через проходные дворы, где лаяли цепные псы размером с телёнка, и снова выныривали на людные улицы.

Наконец, перед нами выросла стена Китай-города. Красный кирпич, зубцы, бойницы. Серьёзно. Внушительно. За ней начинался посад, где жил торговый и служилый люд.

Мы въехали на подворье, на которое указал ротмистр. Вывески не было, но над воротами висел пук соломы — знак постоялого двора.

Хозяин, сухенький старичок с жидкой бородёнкой, выскочил навстречу, кланяясь так низко, что чуть не пахал носом снег.

— Батюшка Карл Иванович! Свет очей! Живой! А мы уж свечку ставили за здравие!

— Живой, Игнат, живой, — устало улыбнулся фон Визин, слезая с коня. — Принимай гостей. Людей накормить, коней обиходить, баньку… хотя нет, добротную баньку, пожалуй, завтра. Сегодня просто помыться, поесть и спать.

Рейтары посыпались из сёдел. Но сам ротмистр не остался в этом месте, он уехал. За старшего, в отсутствие фон Визина, остался вахмистр Маттиас. Пауль, кстати, гончий, которого отправлял Карл Иванович, нас уже ждал здесь, выполнив поручение.

Нам с Бугаем выделили каморку под самой крышей, размером с купе поезда. Оконце — бойница, затянутая бычьим пузырём, тускло пропускало свет. В углу — печь, от которой шло блаженное тепло. Две лавки, стол, икона в углу.

После наших ночёвок в степи, на мёрзлой земле, это казалось дворцом.

— Рай… — выдохнул Бугай, сбрасывая тулуп и падая на лавку. Доски жалобно скрипнули, но выдержали. — Батя, я тут жить останусь. Хах! Тут тепло и мухи не кусают.

— Мухи спят, зима на носу, — я повесил свой тулуп на гвоздь. — А вот клопы могут быть бодрыми. Проверь тюфяк.

Но тюфяк оказался чистым, набитым свежим сеном. Хозяин явно держал марку для уважаемых служивых.

Остаток дня прошёл в суете. Мы сходили в нужник по-человечески, впервые за два месяца, помылись из лохани (горячая вода казалась чудом!), поели щи с мясом, густые, наваристые, от которых ложка стояла, и пили сбитень. А вот от хмельного воздержались.

Завтра должен был настать день, ради которого мы тянулись через степной, а потом и лесной холод, кровь и боль, хоронили людей, теряли лошадей, латали раны и выкладывали внушительные деньги за тёплые шмотки, вынужденно слушая сладкие речи жадных купцов. Всё это не могло оказаться напрасным. Не имело права.

Мы ещё не знали, что принесёт день грядущий, но встречать его следовало с ясной головой. И с памятью обо всём, что уже заплатили за право стоять здесь.

Глава 16

На следующее утро, когда мы с Бугаем и рейтары уже были готовы, приехал фон Визин и подъехал ко мне во дворе.

Он был при параде. Поверх стёганого суконного жупана на нём сидела кираса, начищенная до зеркального блеска. Через плечо — широкая перевязь с парой пистолетов в кобурах, у левого бедра — длинная рапира в узких ножнах. Сверху он накинул тёмный суконный плащ на меховой подкладке, скреплённый у горла застёжкой. На голове — широкополая шляпа с пером, в мороз подбитая изнутри мехом. Высокие сапоги до колен были плотной выделки, с жёсткими голенищами.

— Ну, есаул, — сказал он, глядя на меня сверху вниз из седла. — Сегодня обожди со своими визитами. Есть у меня для тебя и Бугая дело получше на сей день. Будет вам дар от меня. Собирайте свои вещи и седлайте лошадей. И чтоб без лишних вопросов.

После этого он обратился к рейтарам:

— А вы меня здесь ждите. Надобно одно дело для наших казаков уладить, после вернусь. Маттиас, распоряжайся.

Он полез за пазуху и достал небольшой кожаный мешочек. Увесистый, плотный. Внутри глухо звякнуло.

— Ах да, Семён… — вновь обратился он ко мне. — Возьми.

— Что это? — я невольно отшатнулся.

— Деньги, Семён. Серебро. Копейки. Бери, не упрямься.

— Не возьму, ротмистр. Не могу, — твёрдо сказал я. — Вы и без того помогаете сильно. Грамоты, протекция…

— Бери, — резко сказал он. — Это не на лакомства. Это на дело. В приказах без подмазки не обойдёшься. Грамота — хорошо, да дьяк тоже человек, ему жалованья мало, кушать хочется. А у тебя, похоже, в мошне не густо. Помню, как ты сокрушался