Есаул - Ник Тарасов

— Батя, — прохрипел он. — А жить-то можно. Если так каждый день мыться да есть — я и воевать разучусь.

— Не каркай, — усмехнулся я, вытираясь льняным полотенцем. — Войны на наш век хватит.

Когда мы возвращались во флигель, чистые, распаренные, в свежих портах и рубахах (и с аккуратно переложенными мешочками серебра, да, безусловно), даже Генрих, встретившийся нам во дворе с охапкой дров, позволил себе слабую, едва заметную улыбку. Видимо, чистый Бугай пугал его меньше, чем грязный. Или просто запах мыла и берёзы действовал умиротворяюще.

Спать легли относительно рано. Завтра предстоял бой. Не с саблей, а со словом и с бюрократией.

Я лежал на тюфяке, слушая мерное сопение богатыря с соседнего ложа. В печке уютно потрескивали угли, отбрасывая на потолок пляшущие тени.

Рука сама потянулась к груди. Я нащупал там, под рубахой, костяной амулет. Вытащил его, сжал в ладони. Кость была тёплой, живой. Она хранила тепло моего тела и… мне хотелось верить, тепло рук Беллы.

Я закрыл глаза и представил её лицо. Чёрные глаза, насмешливый изгиб губ, запах полыни и степного ветра, который всегда был с ней.

«Я вернусь», — мысленно прошептал я ей. «Обещаю. Вернусь не с пустыми руками. Притащу обоз такой, что ворота треснут. Порох, свинец, пушки. Всё притащу. Только жди».

Мыслесообщение… Аналог Telegram, но для XVII века — это всё, что было в моём арсенале. Написать письмо и воспользоваться ямской службой я не мог. Казак, который строчит грамоты, — это уже подозрительно. Я ведь был обычным казаком для всех, не знатью. Таковы правила… Поэтому — только мыслесообщение.

Эххх…

Тоска сжала горло ледяной лапой. Как же далеко они все… Острог, ребята, Захар со своим крюком, вечно ворчащие Ерофей и Лавр. Мой мир. Мой дом, который я построил своими руками в чужом времени.

Я перевернулся на бок, стараясь отогнать сентиментальность. Семён, соберись. Завтра ты идешь в логово зверя. В бюрократическое сердце этой империи.

Я начал прокручивать в голове план.

Встать затемно. Одеться поприличнее — кафтан почистить, сапоги надраить жиром. Прийти к приказу к первому свету. Найти подьячего. Взгляд — уверенный, голос — твёрдый. Формула обращения: «Государев холоп Семён бьёт челом…». Не сбиться. Не перепутать. Смотреть в переносицу. Держать паузу.

Всё просто.

За окном, где-то очень далеко, в центре города, ударил колокол. Бим-бом… Бим-бом…

Звук был чужой. Не такой, как в степи, где тишину нарушает только вой ветра или крик птицы. Здесь воздух вибрировал от присутствия тысяч людей, от их снов, молитв и страхов. Город дышал вокруг меня, огромный, равнодушный левиафан.

Я засыпал с одной мыслью: в остроге всё было честнее. Там враг шёл на тебя с саблей, орал, скалился. Ты видел его глаза, видел блеск стали. Ты знал: или ты, или он. Здесь же… Здесь враг будет улыбаться. Говорить мягко, елейно. И при этом незаметно ставить кляксу на жизненно важной бумаге или убирать её в стол, словно она «затерялась», намекая на «помощь кафедре».

Но ничего. Мы и не таких ломали.

Я отпустил амулет и провалился в сон, тёмный и глубокий, как омут.

Глава 17

Раннее утро следующего дня. Мы с Бугаем шли пешком. Коней оставили в конюшне усадьбы фон Визина, под присмотром молодого конюха Фрола. Решение было стратегическим: двое конных в тулупах привлекают больше ненужного внимания. Пешие же мы сливались с толпой. Ну, почти.

Если не считать габаритов моего спутника.

Бугай шагал рядом, сопя в усы и напоминая ледокол, пробивающийся через торосы. Люди шарахались от него сами, инстинктивно, без всяких просьб. Он даже не смотрел на них, просто пер вперед, раздвигая людское море своей аурой неотвратимости.

Москва гудела. Утренний мороз щипал нос, пар валил изо рта клубами. Под ногами похрустывал тонкий слой снега пополам с подмёрзшим навозом — вечная московская слякоть, непобедимая ни в каком веке. Мы спустились с холма, миновали грязные переулки и вышли к Красной площади.

Кремль вблизи подавлял. Красные кирпичные стены, зубцы, башни — всё это нависало над тобой, давило масштабом. Это была не просто крепость, а каменный кулак власти, который никогда не разжимался.

У Спасских ворот царила суета. Возы, сани, пешие, конные — все стремились внутрь, как кровяные тельца в сердце империи. Но у самого проезда стоял заслон. Стрельцы.

На этот раз караул был посерьезнее, чем на Земляном валу. Эти были в новых кафтанах, трезвые (относительно) и злые (абсолютно).

— Стоять! — гаркнул старший караула, преграждая нам путь древком бердыша. — Куда прете, оборванцы? Тут вам не проходной двор!

Я остановился, сдерживая желание закатить глаза. Опять этот «синдром уборщетьсы».

— В Разрядный приказ, — спокойно ответил я, стараясь придать голосу вес. — По делу Тихоновского острога. На Дону, у моря.

Стрелец смерил нас взглядом. Его глазки бегали по нашим тулупам, оценивая платежеспособность. Видимо, оценка вышла неутешительной.

— В Разрядный? — он хмыкнул, сплюнул себе под ноги. — А чего не к государю сразу в опочивальню? Все вы в Разрядный… Подорожная есть? Или так, нахрапом лезете?

Я полез за пазуху. Достал бумагу — подорожную, выписанную атаманом Максимом Трофимовичем. Пергамент был плотный, печать войсковая — внушительная, с оленем.

Стрелец взял свиток так, будто это была дохлая крыса. Развернул. Начал читать, шевеля губами и тыкая толстым пальцем в буквы. Читал он долго, мучительно, словно расшифровывал клинопись майя.

— «Атаман… Максим… Трофимович…» — бубнил он. — «Есаул Семён…» Хм. Ну, бумага вроде правильная. Только вот что, есаул…

Он свернул свиток и вернул мне с видом победителя.

— В Разрядном нынче не пробиться. Там воеводы сибирские приехали, дворяне смоленские с челобитными… Очередь — до Рождества расписана. Дьяки заняты. Так что гуляй, казак. Приходи к Рождеству, авось запишут. Ха-ха-ха!

Он отвернулся, теряя к нам интерес. «К Рождеству». Приехали.

За полтора месяца сверху гарнизон без боеприпасов может превратиться в братскую могилу.

Я ощутил, как Бугай рядом напрягся. Его рука дернулась к клевцу, висящему на поясе под полой тулупа.

— Батя… может решим по-нашему? — пророкотал он угрожающе.

— Спокойно, Бугай, — я положил руку ему на плечо, сдавливая мышцу. — У нас есть аргумент посильнее клевца.

— Эй, служивый, — окликнул я стрельца.

Тот нехотя повернулся, уже открывая рот, чтобы послать нас