Есаул - Ник Тарасов

Я подошел к столу и положил перед ним челобитную.

— Острог Тихоновский, бывший безымянный, на южном рубеже, — начал я, переходя на язык цифр. — Гарнизон — двести двадцать пять сабель и пищалей по списку. Из них в строю — сто двадцать, в том числе три десятка новиков. Потери за нынешний год — сто четыре души убитыми и увечными, кои к службе более не способны. Ещё один переведён в иной гарнизон. Пополнение набираем беспрестанно.

Дьяк взял мою челобитную, быстро пробежал глазами. Хмыкнул.

— Порох, — продолжал я, пока он читал. — В пороховницах ныне восемнадцать пудов. Свинца — шесть пудов. Ядер нет, пушек исправных нет. После недавней осады турецкой запасы сильно поубавились, острог отстроили своими силами — и сразу челом к вам, Ларион Афанасьевич, дабы государев рубеж в надлежащем порядке содержать.

Я говорил сухо. Никаких «спасите-помогите». Про калым наш в виде торжища не стал говорить, дабы не наводить смуту в его голове — это наши внутренние дела по выживанию. Только факты. Факты — это кирпичи. Из них можно построить стену. А эмоции — это вода.

Ларион Афанасьевич дочитал. Отложил бумагу. Сдвинул брови, превратив их в одну сплошную линию обороны.

— Сто двадцать в строю, говоришь? — спросил он.

— Верно. В том числе три десятка новиков, ратного дела не знавших, но с воинственной жилкой.

— Пищалей исправных сколько?

— Семьдесят. Остальные — хлам, замки битые, стволы дутые.

— И пушек исправных, говоришь, нет?

— Нет, Ларион Афанасьевич.

— Кто старший?

— Был наказной атаман Орловский-Блюминг. Бежал бесчестно. Ныне атаман выборный — Максим Трофимович.

При упоминании Орловского дьяк едва заметно поморщился, будто раскусил кислую клюкву, а потом заел её долькой лимона.

— Орловский… — пробормотал он себе под нос. — Знаю такого. Пустозвон и трус, в шелках щеголяет, а как до дела — так нет его. Петух без шпор. А Максим этот кто? Из ваших?

— Да, Ларион Афанасьевич, бывший сотник в нашем остроге.

Он замолчал. Взял перо, макнул в чернильницу. Капля чернил сорвалась с кончика и упала на какой-то черновик. Дьяк смотрел через очки на эту кляксу, думая о своём.

В палате повисла тишина. Только печь гудела да свечи потрескивали. Я стоял, не шевелясь. Чувствовал, как по спине, под кафтаном, ползет капля пота.

Решает. Сейчас он решает — жить нам или умереть. Подпишет — будет порох. Не подпишет — будет братская мог… Нет. Не подпишет — будем думать, решать проблему, вспоминать, чему учил Рэй Донован.

Ларион Афанасьевич поднял на меня взгляд. Потом перевёл его на Бугая. Потом — снова на меня. В глазах его не было ни добра, ни зла. Только калькулятор. Он взвешивал: стоит ли этот далекий, «никому не известный» острог затрат казны? Или проще забыть, списать в расход?

— Принял. Дело разберу, — сказал он наконец. Тон был ровный, без эмоций. — Бумагу рассмотрю. С росписью казны сверюсь.

Он отодвинул мою челобитную в стопку «на рассмотрение».

— Приходи через седмицу. За ответом.

Вот оно. Московское «посмотрим». Не «да», не «нет», а то самое бюрократическое болото, в котором тонут надежды. Бюрократический кот Шрёдингера, мать его… Но это был шанс. Бумага не полетела в корзину. Она легла на стол.

— Благодарствую, Ларион Афанасьевич, — я поклонился. — Через седмицу буду.

— Ступай, — он уже снова макал перо, потеряв к нам интерес.

Мы вышли из приказа.

Холодный воздух ударил в лицо, но я его даже не почувствовал. Ноги были ватными. Напряжение, державшее меня в струне все это время, начало отпускать, сменяясь дрожью.

Дверь приоткрыта. Щёлочка есть.

Но за этой дверью может быть что угодно. Может быть склад с бочонками пороха. А может быть пустой, пыльный чулан с отказом.

— Ну, батя? — спросил Бугай, когда мы отошли от крыльца, пробиваясь через толпу. — Получилось?

— Не знаю, Бугай, — честно ответил я, глядя на серое московское небо. — Не послали — уже хлеб. А дадут ли… это бабушка надвое сказала. Теперь ждём. И молимся, чтобы у дьяка настроение хорошее было. Или чтобы ему кто-нибудь… поспособствовал.

Голицын… Тяжелая артиллерия. Пока придержим. Но если через неделю будет отказ… тогда придется выкатывать всё.

— Пошли, — сказал я. — Надо выпить. Сбитня горячего. А то я сейчас в ледышку превращусь.

Мы зашагали прочь из Кремля. Москва продолжала шуметь вокруг, равнодушная и жестока. Но теперь я знал: мы в игре. И первый ход сделан.

* * *

Мы вышли за ворота Кремля, и морозный воздух тут же попытался залезть за воротник, но мой новый тулуп держал оборону не хуже крепостной стены. Настроение было странным: вроде бы и не послали, но и хлебом-солью не встретили. «Бумагу рассмотрю» висело над головой, как сосулька, готовая сорваться в любой момент.

Бугай шагал рядом, раздвигая плечами редких прохожих. Он молчал, но я чувствовал, что его что-то беспокоит. Часто он сопит как паровоз или бурчит под нос про еду, а тут — тишина.

— Батя, — прогудел он вдруг, не поворачивая головы. Голос был низким, почти шелестящим, несоразмерным его огромной туше.

— Чего тебе?

— За нами следят.

Я чуть не сбился с шага, но усилием воли заставил ноги двигаться в том же ритме.

— Уверен?

— Зуб даю. Мужичонка один. Щуплый такой, в сером зипуне. Невзрачный, рожа — как печёная репа, глазу зацепиться не за что. Мы встали у Спасских, когда ты на купола любовался — и он встал. Мы пошли — и он пошёл. И сейчас плетётся, шагов двадцать сзади. То за телегу спрячется, то за бабу, то за столб.

У меня внутри похолодело. Слежка. В первый же день. Это означало одно: нас ждали. Или очень быстро узнали.

— Не оборачивайся, — скомандовал я, глядя прямо перед собой. — Иди как шёл. Будто мы его не видим.

— Может, я его… того? — Бугай красноречиво сжал исполинский кулак. — Заведу в переулок, прижму к стенке, он и расскажет, чьих будет.

— Прекрати, — сурово прошипел я. — Мы не в степи, Бугай. И не в кабацкой драке. Здесь за мордобой посреди улицы нас в Разбойный упекут быстрее, чем ты успеешь сплюнуть. А там дыба, кнут и пинок под зад. В Тихоновский