Есаул - Ник Тарасов

Мы сидели у печи, отогревая руки.

— Значит, так, — сказал я, глядя на огонь. — Против нас играют серьёзные люди. Такие, кто за так называемый мир с Крымом любой ценой.

— И что? Будем Голицына звать? — спросил Бугай.

— Рано. Если я сейчас побегу к Голицыну с криком «нас обижают», выгляжу слабаком и кляузником. И выгоду свою упущу. Надо ещё побороться. Надо найти довод, который перевесит страх бояр.

Я вытащил амулет. Покрутил его в пальцах.

— Мы им докажем, что мы не проблема. Мы — решение. Что сытый, вооружённый казак — это не угроза миру, а гарантия того, что татарин десять раз подумает, прежде чем на Русь лезть. Только объяснить это надо на их языке. На языке выгоды.

Впереди предстояли новые дни. Новые раунды в этой шахматной партии, где вместо фигур — живые люди, а плата за проигрыш — жизнь.

Но мы ещё повоюем. Москва большая, но и Дон за спиной не маленький.

— Спи, Бугай, — сказал я. — Пора отдыхать, набираясь новых сил.

Ветер за окном выл, заметая следы, но я знал: мои следы заметать поздно. Я уже здесь. И я не уйду, пока не получу своё.

* * *

Пару дней мы отъедались и отсыпались во флигеле, как барсуки перед зимовкой. Генрих, хоть и немного поглядывал на нас как на плесень в углу парадной залы, кормил исправно: щи, каша с маслом, пироги с ливером. Бугай, кажется, даже в размерах прибавил, хотя куда уж больше — и так в дверь боком входит.

Но долго лежать на печи — бока пролежишь. Беговых дорожек нет под рукой в усадьбе, уж извольте. Да и дело не ждёт.

Гнедой мой, да и конь Бугая, за время пути поистрепались знатно. Сбруя держалась на честном слове и чьей-то матери. Подпруги пересохли, уздечки потрескались, чересседельники грозили лопнуть в самый неподходящий момент. А в столице, да ещё с нашими амбициями, выезжать на людях в драной упряжи — себя не уважать. Встречают-то всё ещё по одёжке, будь ты хоть трижды герой.

— Собирайся, Бугай, — скомандовал я утром третьего дня. — Погнали в Китай-город. Надо коней приодеть, а то стыд и срам.

Десятник кряхтя слез с лавки, почесал пузо и буркнул что-то одобрительное. Ему любая заваруха за радость, лишь бы не сидеть и в потолок не плевать.

Мы опять двинулись в наш «излюбленный» Кожевенный ряд, но с более предметной целью на этот раз.

Нашли его уже безошибочно, почти с закрытыми глазами. Даже спрашивать не пришлось. Запах, как всегда, там стоял такой, что хоть топор вешай, и топор этот, наверное, заржавел бы в полёте.

Воняло всем сразу: кислым дубильным раствором, тухлым жиром, дёгтем, квасцами и мокрой шкурой. Я, конечно, человек привычный. После поля боя, где кишки вперемешку с грязью, или нашего лазарета в разгар дизентерии (то бишь массового обсёра), меня сложно чем-то пронять. Но здесь… Здесь воздух был густой, жирный, он лип к гортани и оседал на языке привкусом химии XVII века. Бугай сморщился так, что нос у него почти исчез в складках лица, и смачно сплюнул.

— Ну и дух, — пробасил он. — Хуже, чем в нужниках в нашем остроге, когда у всех была хворь эта с животом.

— Ха-ха-ха, я тоже об этом подумал. Терпи, казак, атаманом будешь. Зато товар здесь — на века, — отозвался я, поправляя шапку.

Ряды ломились. Сёдла с высокими луками, чепраки, расшитые цветной нитью, уздечки, нагрудники, сапоги всех фасонов, рукавицы, кошели… Глаза разбегались. Но я искал не красоту, а надёжность. Мне не царя удивлять, мне в степь возвращаться.

Я ходил от лавки к лавке, щупал, мял, дёргал швы.

— Жидковато, — бросил я толстому купцу, который пытался всучить мне уздечку. — Порвётся на первом же рывке. У меня конь дурной, он таких, как эта поделка, на завтрак жуёт.

Купец обиделся, начал божиться, что кожа буйволиная, но я уже шёл дальше. Знаю я этих «буйволов», которые при жизни мычали в соседнем хлеву и давали по ведру молока.

Досадно. Я уже почти решил уходить ни с чем. Ещё один ряд, ещё один крикливый купец с залежалым товаром — и хватит. Нога сама повернула в сторону выхода.

Как вдруг мне бросилась в глаза она… будто специально ждала!

Глава 19

Она… О, mamma mia! (в этот момент я сделал тот самый итальянский жест — сложил пальцы щепотью и вскинул руку вверх) Лавка была добротная, широкая, под крепким навесом. Товар разложен аккуратно, не навалом, как у соседей. Сёдла блестят, ремни уложены кольцами, пряжки сверкают. Сразу видно — хозяин порядок любит.

Только хозяина не было. Была хозяйка.

Она стояла боком ко мне и распекала приказчика — мужика лет сорока с бегающими глазками. Тон у неё был такой, что мужик втянул голову в плечи и напоминал нашкодившего школьника.

— Я тебе что велела, Прохор? — голос у неё был грудной, спокойный, но с металлом. Совсем не базарный визг. — Заготовки эти в брак пустить. Или сам из них лапти плети. Ты погляди на мерею! Она же рыхлая! Клиенту такое продать — имя потерять. Убери с глаз долой.

Я подошёл ближе, делая вид, что разглядываю нагрудник.

Качество и правда было отменное. Кожа ровная, без свищей и подрезов, выделана чисто. Швы — загляденье: стежок к стежку, нить провощённая, узелков не видать. Фурнитура — не жестянка, а честная латунь.

Взял в руки уздечку. Хороша, чертовка. Ремень плотный, кромки завальцованы, чтобы коня не тёрло. Но…

Я согнул ремень пополам, сжал пальцами. Он подался неохотно, с лёгким скрипом.

— Почём сбруя? — спросил я приказчика, который как раз, кланяясь, отходил от хозяйки.

Тот встрепенулся, увидев покупателя, и сразу нацепил угодливую улыбку, окинув меня взглядом с ног до головы, пытаясь понять, кто перед ним возник.

— А, служивый! Зоркий глаз! Лучший товар в ряду! Рубль за комплект, и это я ещё даром отдаю, себе в убыток!

— Рубль? — я хмыкнул, вертя уздечку в руках. — У тебя тут что, кожа единорога? Или золотая нить внутри спрятана?

— Да ты погляди, какая выделка! — затараторил он. — Сносу не будет!

Женщина в это время обернулась.

Я скользнул по ней взглядом. Лет двадцать