Есаул - Ник Тарасов

Дьяк помолчал. Медленно перевёл взгляд на одну из свечей, потом обратно на меня.

— Ответ есть, есаул. Дело твоё рассмотрено. Челобитная записана. Нужды гарнизона в ней прописаны верно, цифры сходятся с прежними росписями.

Я затаил дыхание. «Челобитная записана» — фраза скользкая. Она может означать «мы выдадим тебе всё, что просишь», а может — «мы подтёрли ею жепу, но сделали это с уважением».

— Однако, — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово на аптечных весах, — решение о выдаче боевого припаса в таких размерах Разрядный приказ принять не властен.

— Как не властен? — я даже шагнул вперёд, забыв про этикет. — Вы же ведаете служилыми людьми! Мы — государевы люди, рубеж держим…

Ларион Афанасьевич поморщился, будто я испортил воздух.

— Не части, казак. Рубеж-то вы держите, да только Дон — дело особое. Пограничное. А где граница — там и дела государевы. Там и сношения с иноземными державами. С Крымом временное перемирие, опасаемся обострения с Турцией — султан недоволен, посольские дела висят на волоске. А вы там ещё, судя по донесениям, войну устроили. Посему нужды ваши требуют согласования и одобрения Посольского приказа.

Он взял со стола свиток, уже скреплённый печатью, и протянул его мне.

— Вот тебе выписка. Ступай в Посольский. Там дьяки сидят мудрые, они в делах иноземных сведущи. Как они отпишут — так и будет. Если решат, что порох вам для обороны надобен, а не для разбоя — мы выдадим. А нет — не обессудь. Такова государева воля.

Я взял бумагу. Пальцы одеревенели. Это была классика. Бюрократический футбол. Меня просто отфутболили в соседние ворота, чтобы не марать руки отказом. «Идите в другое окно, у нас обед2. Только здесь 'обед» мог длиться месяцами.

— Ларион Афанасьевич, — тихо сказал я, глядя ему в переносицу. — Вы же понимаете, что пока бумаги ходить будут, нас там вырежут. Посольский приказ — это месяцы. А турок ждать не будет. Это измена делу обороны.

Глаза дьяка сузились.

— Слова выбирай, есаул. Измена делу — слова нехорошие. А у нас порядок. И порядок сей веками кован. Не тебе, пришлому, меня учить, как государеву службу править. Ступай.

Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, но внутри меня был холод покруче. Это не просто бюрократия. Это чей-то заказ. Кто-то за эту неделю очень постарался. Нашёл рычаги, надавил, шепнул. Может, серебром позвенел, а может, страхом пригрозил. Даже протекция фон Визина разбилась об эту стену. Его уважали как воина, но здесь шла игра, где сабля бессильна.

Бугай сплюнул в сугроб. Смачно, со злостью.

— Ну что, батя? Опять по кругу?

— Похоже на то, — процедил я, сворачивая свиток и пряча его за пазуху. — Нас водят за нос. Думают, мы походим-походим, да и свалим несолоно хлебавши. Или помрём тут от бескормицы.

Я оглянулся. Среди толпы у крыльца мелькнул серый зипун. Тот же самый? Или другой? Неважно. Они знали каждый наш шаг. Информация в этом городе распространялась быстрее стабильных пожаров.

— Куда теперь? — спросил десятник.

— Велено в Посольский — пойдём в Посольский. Только чую я, там нас не с караваем ждут.

Посольский приказ стоял особняком. Здание было солиднее, строже. Здесь пахло дорогим сукном, воском и чем-то неуловимо чужим. Интригами.

Внутри было тихо. Ковры гасили шаги. Люди здесь ходили чинно, говорили вполголоса. На нас — двух огромных мужиков в тулупах, от которых ещё несло улицей, — смотрели как на дикарей, случайно забредших в музей изящных искусств.

Я подошёл к столу записи. Подьячий был в летах — безразличное лицо скучающего аристократа, взгляд в пустоту.

— По делу донскому, — сказал я, выкладывая бумагу от Лариона Афанасьевича. — Направлены из Разряда.

Подьячий, даже не глядя на меня, взял свиток двумя пальцами, словно боясь заразиться. Развернул. Прочёл по диагонали.

— Донское дело… Согласование боеприпасов… — пробормотал он. — Ожидайте.

Он открыл толстую книгу, провел пальцем по списку.

— Дьяк Алмаз Иванович занят. На две седмицы вперёд всё расписано. Шведские послы, крымские гонцы… Могу записать через две седмицы.

— Через полмесяца? — я почувствовал, как внутри закипает бешенство. — У нас там люди гибнут! Нам решение нужно «вчера»!

— Не кричите, любезный, — поморщился подьячий. — У нас тут не базар ваш степной. Порядок для всех один. Записывать или погуляете?

Две недели. Плюс время на рассмотрение. Плюс переписка с Разрядом. Это зима. Вся зима коту под хвост.

— Записывай, — буркнул я.

«Только учти, если мы там сдохнем без пороха, я с того света приду и эти чернила тебе в глотку залью», — подумал я, понимая, что за такие угрозы вслух государеву человеку при исполнении меня бы схватили прямо там же и в лучшем случае избили бы батогами. А потом ещё и выдворили бы из Москвы. А в худшем…

Подьячий даже бровью не повёл в ответ на моё внешнее недовольство. Привык, видать. Вписал моё имя аккуратным почерком, захлопнул книгу и уткнулся в свои бумаги.

Мы вышли из Кремля.

Я остановился, глядя на зубчатую красную стену. Она казалась неприступной. Не для врагов — для своих. Для тех, кто эту стену защищает своей кровью там, на юге.

— Безвыходно, батя? — спросил Бугай.

— Безвыходно — это когда крышка гроба захлопнулась, — ответил я, сжимая кулаки в рукавицах. — А мы пока ещё дорогу ищем.

Мне нужен был лом. Инструмент, чтобы проломить эту стену. Фон Визин дал направление, но его силы здесь уже не хватало. Ларион отфутболил нас, потому что на него надавила сила покрупнее ротмистра. А значит, мне всё же нужна сила, которая выше этой крупной силы. Хочу я этого или нет.

Да, стольник Борис Голицын.

Тот самый козырь в рукаве, о котором говорил немец. «Последний довод». Время пришло.

Но просто так ввалиться к Голицыну нельзя. Это высшая знать. Высшая лига. К нему нахрапом не залезешь, стража у ворот даже слушать не станет, отходят бердышами по хребту и пнут в сугроб. Нужно знать подходы.

Как всё сделать максимально правильно в своём подходе к нему? Вопрос на миллион…

Информация. Опять она, проклятая, дороже золота.

— Идём, Бугай, — я решительно зашагал прочь от площади.

— Куда теперь? В кабак с