Есаул - Ник Тарасов

— Генрих, — окликнул я его, стараясь звучать дружелюбно. — Дело есть. Просвети меня, тёмного, насчёт соседей ваших по Москве.

Немец оторвался от сена, поправил шапочку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом «опять эта деревенщина».

— Каких ещё соседей, есаул? — проскрипел он. — У Карла Ивановича соседи смирные. Купец Воробьёв да дьяк Полуехтов.

— Эммм… Что? А! Да не эти, — отмахнулся я. — Я про тех, что повыше сидят, в Белом городе. Про Голицыных.

Генрих даже щуп опустил. Лицо его вытянулось.

— Голицыны? — переспросил он шёпотом, оглянувшись на конюшню. — Это, есаул, не соседи. Это… как бы тебе сказать… Это гора. А мы — мелкие камешки у подножия.

— Вот и расскажи мне про эту гору. Стольник Борис Андреевич — что за человек?

Немец поджал губы в своей нерешительности, но, видя, что я не отстану, начал говорить. И чем больше он говорил, тем яснее становилась картина. Клан мощный, древний. Сам Борис Андреевич при дворе бывает ежедневно, к государю вхож, в Думе голос имеет весомый. Но главное — нрав у него крутой. Не любит он просителей пустых, время своё ценит дороже золота. Попасть к нему — это как на медведя с голыми руками: смельчаки находились, да только обратно мало кто возвращался.

— К нему уважаемые бояре в очереди стоят, — назидательно поднял палец Генрих. — А ты, казак, куда лезешь?

— Куда надо, туда и лезу, — отрезал я. — Спасибо за науку, Генрих. Дай мне, пожалуйста, ещё писчей бумаги.

Вернувшись во флигель, я сел писать.

Это была не челобитная. Это было, мать его, коммерческое предложение. В сжатой форме. Только бы вспомнить пояснение фон Визина, каким образом они в официальных документах обращаются от низшего к высшему… Точно, «холоп твой».

'Стольнику Борису Андреевичу Голицыну.

Холоп твой, есаул Донского войска Семён, бьёт челом и осмеливается просить о встрече касательно дела государственной важности, о коем тебе ведомо из грамоты ротмистра рейтарского строя Карла Ивановича фон Визина. Речь идёт о выгоде для рубежей государевых. Времени много не займу, пользы принесу изрядно'.

Коротко. Чётко. Без соплей, без лебезения.

Сложил пакет. Сургуча у меня не было, печати тоже. Но отправлять «голую» бумагу стольнику — моветон. Я сбегал в конюшню, нашёл там кусок мягкой медной проволоки. Скрутил из неё хитрую загогулину — букву «С», переплетённую с крестом. Накапал воска с огарка свечи, приложил свою проволочную печать. Вышло грубовато, но внушительно. Авторский стиль, так сказать.

— Бугай! — позвал я.

Десятник вошёл, жуя яблоко.

— Чего, батя? Опять в ряды?

— Нет. Пойдёшь гонцом. Надень кафтан почище, шапку на затылок не сдвигай. Возьмёшь этот пакет и отнесёшь в Белый город к воротам усадьбы Бориса Голицына.

Бугай поперхнулся яблоком.

— К самим Голицыным? Меня ж там собаками затравят.

— Не затравят. Ты лицо сделай кирпичом, как ты умеешь. Скажешь привратнику: «Пакет лично стольнику Борису Андреевичу от донского есаула, по рекомендации ротмистра фон Визина. Срочно». И смотри на него так, будто ты ему сейчас хребет вырвешь, если он не возьмёт. Но вежливо!

— Вежливо хребет вырвать? — уточнил Бугай.

— Именно. Иди.

* * *

Он вернулся через часа полтора-два. Довольный, как кот, сожравший сметану.

— Ну? — спросил я.

— Отдал, батя. Привратник там — морда сытая, в золотом галуне. Сначала нос воротил. А я подошёл поближе, навис над ним, да как гаркнул… В общем, взял он. Даже поклонился слегка. От страха, поди.

— Молодец. Теперь ждём.

Два дня тишины…

Эти сорок восемь часов я потратил с пользой. Не сидел сиднем, а продолжал изучение Москвы. Мы с Бугаем ходили по Китай-городу, заглядывали в слободы, шатались по торговым рядам. Я запоминал названия улиц, примечал, где чьи палаты и лавки стоят, слушал разговоры в толпе. Город, поначалу казавшийся хаотичным муравейником, начал обретать структуру. Это была карта, которую нужно знать назубок.

На третий день, ближе к обеду, во двор усадьбы фон Визина въехал верховой.

Не просто гонец, а картинка. Кафтан синий, с серебряными пуговицами, шапка высокая, конь под ним — загляденье, явно не ломовая кляча.

Генрих выскочил встречать, согнулся в три погибели.

— Есаул Семён здесь проживает? — спросил верховой, не спешиваясь. Голос звонкий, надменный.

Я вышел на крыльцо флигеля.

— Здесь. Я Семён.

Гонец смерил меня взглядом. В его глазах читалось удивление: мол, к такому вот… и от самого Голицына?

— Стольник Борис Андреевич изволили назначить тебе встречу. Завтра, к десяти утра, быть у их палат. Не опаздывать.

Он развернул коня и ускакал, обдав нас снежной пылью.

Глава 21

— Ну, батя… — выдохнул Бугай за моей спиной. — Достучались.

— Да, — кивнул я. — Теперь главное, чтобы дверью не пришибло.

Вечер прошёл в суете сборов.

Я достал свой лучший (или, вернее, единственный приличный) кафтан, купленный на днях, специально для таких случаев переговоров на высшем уровне. Вычистил его щёткой до такой степени, что ткань чуть случайно не протёрлась. Сапоги надраил салом так, что в носке можно было бриться.

Кстати, о бритье.

— Бугай, тащи ножницы, — скомандовал я. — Будем из меня человека делать.

Десятник кряхтел, сопел, но дело своё знал. Мы подровняли мою отросшую шевелюру, привели в порядок бороду, сделав её аккуратной, «испанской».

— Ты прям жених, батя, — хохотнул Бугай, отряхивая меня от волос. — Хоть сейчас под венец. На свадьбу так не собираются, как ты к этому боярину.

— Это поважнее свадьбы, — буркнул я, разглядывая себя в мутное зеркало. — На свадьбе максимум плясать заставят, а тут могут и на дыбу.

* * *

Утро встретило хрустящим морозцем.

— Ты, Бугай, здесь сиди, — сказал я, надевая шапку.

— Это почему ещё? — обиделся гигант.

— Потому что там не свалка и не татарский стан. И даже не Кремль с его приказами. Там полы крашеные, ковры и тишина. Твои сапоги грохочут, как пушки при осаде. Да и вид у тебя… внушительный слишком. Испугаешь челядь, они барина кликнут, а тот решит, что на него покушение. Нет, пойду один. Тут ювелирный подход нужен.

«Главное, чтобы не налажать и не выставить себя „Сашей-ювелиром“», — подумал я и ухмыльнулся.

Бугай рыкнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав.

Усадьба Бориса Голицына в Белом городе встретила меня каменной