Есаул - Ник Тарасов

пять, может, чуть больше. Лицо чистое, белое, высокий лоб, нос прямой, с горбинкой — породистый. Глаза светлые, внимательные, холодные. Волосы убраны под дорогой узорчатый платок, но не по-бабьи, а как-то… элегантно, что ли. Одета в душегрею с меховой оторочкой — видно, что вещь дорогая, но без купеческой аляповатости, когда на себя надевают всё лучшее сразу.

Она посмотрела на меня — на мой тулуп, на торчащую саблю, на рожу, обветренную степью, на Бугая за моей спиной. В её взгляде читалась скука пополам с лёгким презрением. Ну да, очередной мужлан с периферии. Сейчас начнёт либо хамить, либо сальные шуточки отпускать, пытаясь цену сбить. Знаем, плавали.

Но я не стал ей улыбаться или подмигивать. Я вернулся к приказчику.

— Пятьдесят копеек дам. И то много.

— Да помилуй Бог! — взвыл приказчик. — Семьдесят пять! Меньше никак нельзя, хозяйка голову снимет!

— Кожа жестковата, — сказал я ровно, будто разговаривая сам с собой, продолжая мять ремень. — Дубление передержали. А вот если бы в зольном растворе с жиром подержали подольше перед тем, как в дубильный чан закладывать, она бы мягче вышла. И гибкость бы сохранила, и воду бы так не пила. А так — на морозе дубеть будет.

Я это ляпнул просто так. Вспомнил, как мы в остроге с Ерофеем экспериментировали, когда ремни для протеза Захара делали. Методом тыка, конечно, и с помощью какой-то матери, но дошли до ума. Да и знающие подсказывали нам.

Приказчик захлопал глазами. Он явно не вникал в химию процесса, ему главное — продать.

— Чего? Какой зольный раствор? Нормальная кожа!

А вот женщина встрепенулась. Скука из её глаз исчезла. Она шагнула ближе, бесцеремонно отодвинув своего работника плечом.

— А ты… ммм… казак, верно? — спросил она. Голос звучал требовательно, с вызовом. — Откуда про выделку знаешь? В степи, поди, только шкуры драть умеют, а не выделывать.

Я поднял на неё глаза. Посмотрел спокойно, без подобострастия. Не как на женщину, которую хочу затащить на сеновал, а как на специалиста.

— На Дону, государыня, нужда всему научит, не только драть… шкуры, — ответил я сухо и с сарказмом. — У нас там лавок нет. Хочешь, чтобы сбруя не лопнула в бою — сам делай. Ветер да солнце — вот наши учителя. Ну и мозги иногда включать приходится.

Она чуть прищурилась, оценивая ответ. В её мире мужчины так с ней не разговаривали. Либо лебезили, либо бычили.

— Елизавета Дмитриевна, — представилась она вдруг. Коротко, как офицер.

И в этом «Дмитриевна» я услышал не купеческое «Митривна», а чёткое, дворянское произношение. Ага. Птица высокого полёта, залетевшая в торговый ряд. Интересный расклад.

— Семён, — кивнул я. — Есаул Донского войска.

— Так что там про зольный раствор, есаул Семён? — она скрестила руки на груди. — У нас мастера старые, дедовскими методами работают.

— Деды молодцы, спору нет, — я усмехнулся уголком рта. — Только жир надо вгонять глубже. Горячим способом. Тогда кожа «дышит», но влагу не пускает. А у вас она… «зажатая». Красивая, но зажатая.

Она хмыкнула. Не обиделась, нет. Скорее, удивилась.

— Шестьдесят пять копеек за комплект, — бросила она приказчику, не глядя на него. — Выдай, Прохор.

Я показал ему жестом пальцев количество — два.

Приказчик пискнул что-то невразумительное и кинулся заворачивать товар в холстину.

— Благодарствую за уступку, — я всё так же ровно кивнул ей. — Товар у вас и впрямь лучший в ряду. Если бы не мелкая оплошность с жировкой — цены бы ему не было.

Я отсчитал деньги. Монеты легли на прилавок со звоном.

Елизавета Дмитриевна смотрела на меня с нескрываемым интересом. Я был для неё загадкой. Казак, который разбирается в дублении, торгуется грамотно, на грудь не пялится и держится с достоинством шляхтича, хотя одет в тулуп.

— Заходите ещё, есаул, — сказала она, когда я забирал свёрток. — Может, ещё чего посоветуете моим олухам.

— Как нужда будет — зайду, — ответил я уклончиво.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя её взгляд спиной. Бугай, подхватив второй свёрток, двинулся следом, как верный буксир.

Мы вышли из ряда, глотнули относительно свежего (по сравнению с кожевенным духом) морозного воздуха.

— Красивая баба, батя, — прогудел десятник мне в ухо, оглядываясь. — Статная. Глазищи — во! Только строгая больно.

— Ага, — отозвался я, шагая по хрустящему снегу. — Недурно выглядит. И хватка есть. Но это, Бугай, не баба. Это купчиха. Или, того хуже, дворянка при деле. У таких зубы острее, чем у татарских коней. Палец в рот не клади — откусит по локоть.

— Думаешь?

— Знаю. Но вот что я тебе скажу, друг мой ситный… — я придержал шаг, пропуская ломового извозчика. — Женщина, которая держит кожевенное производство в Москве, сама гоняет приказчиков и разбирается в товаре — это не просто юбка. Это человек. И человек со связями. А связи нам сейчас нужны как воздух.

* * *

Положенная неделя пролетела, как пуля, выпущенная в «молоко» — быстро, со свистом и без видимого результата, зато с кучей нервов. И вот мы снова здесь. Разрядный приказ.

В этот раз у крыльца было тише. Мороз загнал самых стойких челобитчиков в ближайшие кабаки или притворы храмов, оставив на улице лишь самых отчаянных, у которых надежда всё ещё боролась с обморожением.

— Семён! — окликнул меня тот же тощий подьячий с пальцами, похожими на перепачканные сажей корни. — Проходи. Ларион Афанасьевич велел кликнуть, как только появишься.

Бугай за моей спиной хмыкнул. Он сегодня был мрачнее тучи — чуял неладное. Я же старался держать лицо кирпичом. Раз зовут без очереди — значит, решение принято. Вопрос только — какое.

Мы прошли через те же коридоры, мимо тех же полок со свитками, пахнущими пылью веков и мышиным помётом. Но в кабинете дьяка атмосфера изменилась. Если в прошлый раз здесь пахло деловитостью и сухим расчётом, то теперь воздух, казалось, загустел от официального холода.

Ларион Афанасьевич сидел не за работой. Он откинулся на спинку своего дубового кресла с резными подлокотниками и потёртым бархатным сиденьем, сложив руки на животе. Очки лежали на столе рядом с аккуратной стопкой бумаг. Взгляд его колючих глаз, встретивший меня, был не изучающим, как неделю назад. Он был пустым. Стеклянным. Так смотрят на надоедливую муху, которая бьётся в стекло.

— Доброго здоровья, Ларион Афанасьевич,