Есаул - Ник Тарасов

— В кабак? — оживился Бугай.

— И в кабак тоже. Но не пить, а слушать. Мне нужно знать, кто в Разрядном приказе верховодит, кроме Лариона. Кто южные дела курирует. С кем Орловский может якшаться.

— А я?

— А ты, друг мой ситный, будешь моей тенью. И пугалом для особо ретивых. Но пальцем никого не трогать! Понял?

— Понял, — вздохнул гигант. — Скукотища.

— Зато живы будем. И с порохом.

Я подошёл к лавке, задумчиво. Рука сама потянулась к груди, к телу. Пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности костяного амулета.

Белла.

Где она сейчас? Топит ли баню? Смотрит ли на степь с вышки, кутаясь в шаль?

«Подожди ещё немного, родная, — прошептал я едва слышно. — Мы тут только начали копать. Грунт каменистый, лопата гнётся, но мы пророем».

За окном завывало. Ветер швырял в слюду пригорошни сухой крупы. Снег пошёл, настоящий, зимний. Но мелкий. При этом колючий и злой. Москва одевалась в белое, пряча грязь и кровь под чистым покровом. Зверь ложился в спячку, но один глаз оставлял открытым.

— Спать давай, — сказал я, задувая свечу. — Завтра ноги будем стаптывать.

Я лёг, накрылся тулупом, чтобы теплее было. Темнота сомкнулась. В печи треснуло полено, выстрелив искрой.

Первый раунд остался за нами — или, скорее, мы свели его вничью. Дверь приоткрыли. Но я нутром чуял: за этой дверью стоит целая толпа желающих захлопнуть её перед нашим носом, да так, чтобы пальцы прищемить.

И главный вопрос сейчас был не «дадут ли порох», а «кто именно хочет, чтобы нам его не дали».

* * *

Утро выдалось серым, как солдатская шинель. Снег прекратился, но небо висело низко, давя на крыши свинцовой крышкой.

Мы позавтракали наскоро — Генрих прислал горшок каши и крынку молока. Ели молча, сосредоточенно.

— Одеваемся попроще, — скомандовал я. — Вид попроще. Оружие — под одежду. Мы — люди служилые, но небогатые. Пришли прицениться, поглазеть.

Первым делом мы двинулись в Кожевенный ряд.

Цель была двойная: во-первых, нам действительно нужна была сбруя. Хорошая, крепкая кожа для починки сёдел, ремни, чересседельники. В остроге с этим всегда дефицит. Во-вторых, ремесленники — народ болтливый. Пока торгуешься, можно узнать половину городских сплетен.

Я остановился у лавки тучного купца с красной, лоснящейся физиономией.

— Почём сыромять, отец?

— Для кого сыромять, а для кого и товар первостатейный! — прогудел купец. — Четыре копейки аршин.

— Побойся Бога, — я скривился. — Она у тебя жёсткая, как подошва у стрельца.

— Зато ноская! На век хватит! А вы, я гляжу, издалека будете? Говор не московский.

— С юга мы, — уклончиво ответил я, щупая ремень. — С Дона.

— О как! — оживился купец. — Казачки. Слыхал, слыхал… Нынче про вас много толкуют. Говорят, турка крепко побили?

Я насторожился.

— Кто говорит?

— Да народ разное бает. Вон, намедни, дьяк один заходил, из Посольского. Ремни брал для возка. Так он сказывал, мол, на низовьях Дона смута какая-то. Атамана нового выбрали, самочинного, а старого, наказного, государева, выгнали. Брешут, поди?

Сердце пропустило удар. Орловский. Точно он. «Смута». «Самочинный атаман». Вот какую песенку он тут поёт. Значит, Максим Трофимович для них теперь — бунтовщик? А я, видимо, его подельник?

— Брешут, отец, — спокойно сказал я, глядя купцу в глаза. — Всё по закону было. Кругом выбирали. А кто старое помянет — тому глаз вон.

Я купил у него пару ремней — чтобы не вызвать подозрений пустым разговором — и мы двинулись дальше.

— Слышал? — шепнул я Бугаю.

— Слышал, батя. Гад он, этот Орловский. Змея подколодная.

— Змея с ядом. И яд этот уже течёт по жилам.

Следующая остановка — Оружейный ряд. Это была скорее разведка боем. Я хотел понять цены. Если Ларион Афанасьевич откажет, нам придётся покупать всё самим. А денег… денег была горстка.

Кстати, говоря на эту тему… Вспоминается затёртая фраза из двадцатых двадцать первого века — «успешный успех». Так вот, у нас тут в XVII в одном деликатном вопросе был «парадоксальный парадокс». И дело вот в чём — если не всё гладко проходило с поставкой боеприпасов из Москвы, то один из способов решения проблемы в то время на Дону был через… торговлю с османскими и крымскими купцами на нейтральных участках, полутайно. Дикость, но факт. Я был в шоке, когда узнал это.

В общем, исходя из того, что мы увидели в Оружейном ряду, цены на оружие и боеприпасы кусались. Нет, они просто вгрызались в горло.

Мы бродили между прилавками, где тускло блестели стволы пищалей, лежали груды бердышей и сабельных полос. Бугай смотрел на всё это богатство с тоской ребёнка в магазине игрушек, которому мама не купила машинку.

— Эх, батя… — вздохнул он, поглаживая рукоять великолепной дамасской сабли. — Вот бы нам такой клинок… Он же сам рубит, только направляй.

— Закатай губу, — осадил я его. — Знаешь, сколько эта сабля стоит? Нам бы свинца на пули наскрести.

На Красной площади было людно. Здесь толклись иноземцы — немцы, шведы, поляки, татары в халатах. Языки смешивались в гулкий вавилонский гомон.

Мы встали у коновязи, делая вид, что поправляем амуницию.

— Смотри и слушай, — наказал я десятнику.

Мимо прошли двое подьячих с кипами бумаг.

— … а боярин недоволен. Говорит, казна пуста, а тут прорва такая на юге открылась.

— Так ведь рубеж…

— Рубеж-то рубеж, да с крымцами сейчас мир худой, но мир. А казаки эти… того и гляди, войну спровоцируют. Им бы только саблями махать да зипуны добывать. Боярин считает, их в узде держать надобно, а не порохом кормить.

Я сжал зубы так, что желваки заходили ходуном.

Вот оно. Боярская логика. «Кабы чего не вышло». Им проще нас голодом морить и без припасов держать, лишь бы мы хана не разозлили. А то, что татары нас режут и в полон уводят — это ж мелочи, статистика, расходный материал.

— Понял расклад, Бугай? — тихо спросил я, когда подьячие удалились.

— Понял, батя. Нас за людей не считают. За цепных псов считают. Которых кормить не обязательно, лишь бы гавкали, но не кусались.

— Верно. Только псы нынче зубастые пошли.

Мы вернулись в усадьбу уже затемно. Усталые, промёрзшие, но с мешком информации. Неприятной, горькой, как полынь, но полезной.

Теперь я знал врага в лицо. Это