Есаул - Ник Тарасов

от казачьей вольницы, а от слабости рубежей. Татарин, видя острог слабый, без пушек и пороха стоящий, не торговать пойдёт, а грабить хутора. Ибо соблазн велик безнаказанностью…»

Я рисовал картину апокалипсиса. Жуткого экономического апокалипсиса.

«Если Тихоновский падёт, откроется брешь в тридцать вёрст. Через сию брешь орда пройдёт не замечена, и перережет шляхи торговые. Караваны с шёлком и рыбой будут разграблены, купцы побиты, товар в Крым увезён бесплатно. Казна потеряет пошлины, бояре — прибыток. Сильный же острог — суть замок на амбаре с добром. Мы не войны ищем, а стражи. При пушках и порохе татарин сунуться побоится, и пойдёт караван мирно, зная, что под защитой государевой руки находится…»

Это была «перевёрнутая воронка». Я начинал не с того, что нужно мне (порох), а с того, что нужно им (деньги и безопасность их денег). Я показывал, что расходы на наш гарнизон — это не траты, а страховой взнос. Мизерный процент от стоимости тех товаров, которые мы прикроем.

Я писал про цифры. Я, конечно, врал… то есть, «прогнозировал», прикидывая на глаз объёмы пошлин, о которых слышал в кабаках. Но звучало убедительно. При этом стараясь сохранять некую умеренность в конструкциях фраз, чтобы не вызвать у адресата вопрос о «подозрительно глубоких познаниях простого казака».

— Что ты там строчишь, батя? — Бугай с любопытством заглядывал через плечо. — Буквы какие-то кривые.

— Это не буквы, Бугай. Это крючки. Мы на них сейчас дьяка ловить будем. Как сома.

— А может, просто дать ему в рыло? — с надеждой предложил гигант. — Один раз, но качественно. Зубы вылетят — ум влетит. Сразу всё подпишет.

Я рассмеялся. Искренне, впервые за эти дни. Смех вышел лающим, нервным, но он разрядил обстановку.

— Эх, Бугай… Я бы с радостью. Честно. Я бы ему с таким наслаждением прописал удары в челюсть, что он бы летел до самой Тулы. Но не выйдет. В рыло дашь — посадят. А бумагу напишешь — наградят. Вот такова она, мудрость цивилизации.

Я закончил писать, посыпал лист песком, чтобы чернила высохли. Перечитал.

Звучало… как бы современно. Слишком логично для семнадцатого века? Возможно. Но логика — она во все времена одна. Деньги любят тишину и охрану.

— Завтра понесу, — сказал я, сворачивая свиток. — Акакий сказал — три дня. Значит, надо успеть вложить эту мысль в голову Лариона до того, как Засекин снова начнёт ему мозги пудрить.

Глава 22

Ночь опустилась на Москву глухая, беззвёздная.

Я лежал на своём спальном месте, глядя в темноту, и слушал, как воет ветер в трубе.

В голове, как навязчивая мелодия, крутилось имя. Елизавета.

Она знала. Она предупредила.

Чёрт возьми, она была на шаг впереди меня. Я тут мнил себя великим комбинатором из будущего, а местная «бизнес-леди» просчитала расклад быстрее. Что это? Восхищение ею?..

Да, логично. Ей выгодно. Ей нужен сильный острог. Она возит кожу, возит товары. Если мы прикроем пути, её обозы будут ходить безопаснее. Или… она в конечном итоге хочет подмять торговлю под себя, подвинув Засекина? Хммм… Ну и ну. А вот это уже интересно. Война олигархов?

Моя рука сама потянулась к груди. Пальцы нащупали гладкую, тёплую кость. Амулет. Подарок Беллы.

Он всегда был здесь. У сердца. Не в мешке, не в кармане. На теле.

Я закрыл глаза и попытался вызвать образ Беллы. Чёрные, как смоль, волосы. Горячие руки. Запах степной полыни и дыма. Её заразительный смех.

Но странное дело. Рядом с этим родным, тёплым образом вдруг снова всплыло другое лицо. Прохладное. Бледное. Умные серые глаза, которые смотрят на тебя как рентген. Тонкие губы, тронутые ироничной усмешкой.

Елизавета.

Я дёрнулся, словно меня ударило током.

Совесть кольнула острой иглой прямо в жепу.

— Ты чего, Семён? — прошептал я в темноту. — Охренел? У тебя баба дома. Невеста, считай. А ты тут на московских купчих заглядываешься?

«Это просто деловой интерес», — тут же подсунул услужливый мозг оправдание. — «Тебе нужен информатор. Тебе нужны связи. Елизавета — это ресурс. Ничего личного. Только бизнес».

Ага. Конечно. Бизнес…

А почему тогда ты помнишь, как пахли её духи? Что-то терпкое, с ноткой сандала. Не по-московски. И этот медальон…

— Спи давай, стратег хренов, — проворчал я сам себе, поворачиваясь на другой бок, грудью вниз в пол-оборота. Амулет впился в рёбра, будто укоризненно напоминая о хозяйке.

Я решил твёрдо: отношения с Елизаветой будут сугубо деловые. Партнёрские. Я ей — защиту интересов на юге, она мне — информацию и входы в нужные кабинеты в Москве. Бартер. Баш на баш.

И чтобы закрепить это решение, я начал в уме составлять план следующей встречи. Повод нужен железный. Не «просто зашёл поболтать», а по делу. Мне ещё, кстати, седло своё у неё нужно забрать.

Хммм… Кожа. Точно. Острогу нужна кожа. Много. На сапоги, на сбрую, на ремни, на ножны.

Вскоре снова пойду к ней, как будет время посвободнее. Закажу оптовую партию. Обсудим цены, сроки, логистику. Всё чинно, благородно. По-купечески.

Но где-то в глубине души, там, где даже Семён-прагматик боялся копаться, сидел маленький чертёнок и ехидно хихикал. Потому что он знал: самые крепкие деловые союзы часто держатся не только на сургуче и подписях.

* * *

Ранее утро выдалось таким, что даже волки в лесу, наверное, предпочитали сидеть в норах и играть в карты на щелбаны. Мороз стоял трескучий, воздух звенел, а снег под ногами скрипел так жалобно, будто ему самому было больно. Но нам с Бугаем мёрзнуть было некогда. Каждый день этой московской грызни с чиновниками и влияельными торгашами приближал нас к ответу на один простой вопрос: вернёмся ли мы в острог с запасами или будем «доедать хрен без соли», не имея возможности защитить ни себя, ни хутора. Но упор был, безусловно, на первое.

Мы снова стояли перед дверями кабинета Лариона Афанасьевича. На этот раз толпы перед крыльцом и в коридорах поубавилось — видимо, мороз выкосил ряды просителей эффективнее любой чумы.

Внутри палаты было жарко натоплено. Ларион Афанасьевич сидел на своём месте, он был не один. В углу, за маленьким столиком, скрипел пером какой-то незнакомый подьячий — толстячок, невысокий, судя по его размерам в сидячем положении, чем-то похожий на Шалтая-Болтая. Он не поднял головы, когда мы вошли, но ухо его явно дёрнулось в нашу сторону.

— А, есаул, — дьяк поднял на меня взгляд поверх