Есаул - Ник Тарасов

Мы вышли из приказа. Морозный воздух показался мне сладким, как мёд.

— Ну, что, батя? — Бугай, который всё это время стоял у двери, изображая немую угрозу, выдохнул облако пара. — Взяли?

— Зацепили, Бугай. Крепко зацепили.

Лёд тронулся. Мы не получили золотые горы, но мы вырвали кусок. Тридцать пудов свинца — это много пуль. Небогато на наше количество людей, но как примерная половина нормы — неплохо. Сорок пудов пороха — это запас на несколько месяцев умеренных боевых действий в остроге и за его пределами. Не жирно, но воевать можно. Плюс селитра — двадцать пять пудов сырья для самодельного пороха. А остальное… остальное добудем. Надо только ещё разобраться, что делать с пушками и ядрами.

Но расслабляться было рано. Бумага без подписи боярина — это просто тряпка для вытирания зада. И я знал, что Засекин не дремлет. Как только он узнает о решении дьяка, он попытается перехватить инициативу.

Нужно было действовать на опережение.

— Бугай, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Ноги в руки и бегом к Голицыну.

— Опять? — удивился десятник.

— Опять. Передашь ему записку. Слово в слово, как я скажу, запоминай. Писать тут не на чем, да и некогда. Скажешь так, без чинов, но с почтением: «Лёд тронулся. Дьяк бумагу готовит на малый наряд. Сегодня к вечеру понесёт на подпись. Засекин может помешать. Нужна ваша сильная рука, чтобы перо боярина не дрогнуло».

Бугай наморщил лоб, шевеля губами, повторяя.

— Лёд тронулся… Дьяк готовит… Засекин помешает… Понял, батя.

— Беги. И смотри, чтоб никто тебя не перехватил.

Гигант кивнул и рванул с места так, что снег полетел из-под сапог. Я смотрел ему вслед и молился всем богам, которых знал, и старым, и новым.

* * *

Вечером я сидел во флигеле, уставившись в раскрытую пасть печи. Заслонка была отодвинута, я видел, как пламя жадно облизывало поленья, то вспыхивая ярче, то оседая в густые красные угли. Время тянулось вязко, будто густой дёготь. Минуты расползались, не складываясь в часы. Я невольно вслушивался в каждый звук: хруст под окнами, скрип ставни, далёкий лай. Любой шорох заставлял вздрагивать и вскидывать голову.

Подпишет? Не подпишет? От короткого движения пера одного человека зависело слишком многое. Я снова и снова прокручивал разговор с дьяком, вспоминая каждое слово и паузу, пытаясь понять, где надавил убедительно, а где уступил лишнего. Огонь потрескивал, и вместе с ним трещало моё терпение.

Ответ пришёл утром следующего дня. Снова гонец от Голицына, на этот раз пеший, неприметный. Он пришёл к нам на территорию и сунул мне в руку сложенный клочок бумаги, а затем растворился так же внезапно, как и появился.

Я развернул записку. Почерк был знакомый, размашистый, властный.

«Принято к сведению. Продолжай. О Засекине позабочусь. Боярин подпишет».

Я выдохнул так, что пламя свечи на столе заметалось.

— Бугай! — крикнул я. — Тащи сбитень! И сала побольше!

— Чего, батя? Празднуем? — высунулся он из другой комнаты.

— Не празднуем. Готовимся. Жернова завертелись, друг мой. Теперь главное — не попасть под них самим.

Я сел на лавку, сжимая записку в кулаке. Сработало. Мой план, моя наглость, «перевёрнутая воронка», помощь Голицына — всё сработало. Мы пробили брешь в стене.

Судьба благоволит только смелым.

Я достал из-за пазухи амулет Беллы. Кость нагрелась от тела.

— Скоро, родная, — прошептал я. — Скоро.

Но где-то внутри, под радостью победы, шевельнулся холодный червячок тревоги. Засекин. Такие люди просто так не отступают. — Я наступил ему на хвост, и он наверняка укусит. Вопрос только — когда и куда.

* * *

Возвращался я из Разрядного приказа один.

Бугай с утра расчихался так, что штукатурка с нашей печи посыпалась. Лежал красный, потный, сопли бахромой. Я, конечно, поглумился над ним знатно — мол, турок пережил, татар пережил, а московский сквозняк тебя, медведя, свалил. Но брать его с собой не рискнул. Не хватало еще, чтобы он перед Ларионом Афанасьевичем чихнул. Дьяк человек брезгливый, решит, что мы чумные, и вместо пороха выпишет нам путевку в карантинный барак.

В общем, оставил я десятника лечиться — сбитень с имбирём, мёд, травяной отвар и растирание салом с чесноком. А сам пошёл после обеда. Дело было ерундовое — занести очередную справку подьячему, разобраться с подписями, бюрократическая рутина, чтоб ей пусто было.

Освободился затемно. Зимний день в Москве короткий, как заячий хвост. Пока то да сё, пока выслушал очередные лекции о порядках в делопроизводстве приказа, небо уже посерело и налилось свинцом. Сумерки накатили густые, мрачные.

Я спешил. Мороз крепчал, щипал за щеки, пробирался под тулуп. Решил срезать путь. Свернул в какой-то переулок. Место здесь глухое, закоулки кривые, заборы высокие. Снег под сапогами скрипел так громко, что казалось, этот хруст слышно на другом конце города.

И только когда я прошел половину пути, чуйка, моя старая добрая степная паранойя, вдруг дала пинка под ребра.

Тихо. Слишком тихо.

Ни собак, ни случайных прохожих. Только ветер гоняет поземку.

Я замедлил шаг. Остановился. Оглянулся.

И понял одну простую вещь: я — идиот.

Оставил спину открытой. Пошел один, без прикрытия, в незнакомом лабиринте, имея врагом влиятельного боярина. Расслабился, решил, что я в цивилизованном городе, а не в Диком Поле. Ага, как же.

Они вышли из-за угла так, будто ждали именно меня. Трое. Такие, что обычно говорят: «Позвонить есть? А если найду?»

Не стрельцы в кафтанах, не казаки при саблях. Городская рвань. Разбойничий сброд. Одеты неброско, в серые зипуны, лица по самые глаза замотаны тряпицами. Но двигались они не как пьянь подзаборная. Двигались слаженно, перекрывая мне путь. У одного в руке нож блеснул тускло, у другого — дубина узловатая, третий, что по центру, руки в рукава спрятал, но стойка у него была напряженная, пружинистая.

— Заблудился, мил человек? — прохрипел тот, что с дубиной.

Глава 23

Я молчал. Оценивал обстановку.

Переулок узкий, сзади забор, рядом какая-то небольшая стройка сооружения, доски навалены, мешки. Впереди — трое с явным намерением сделать из меня отбивную. Расклад хреновый.

Но, с другой стороны, луна висела над крышами внушительная, круглая, полная — и снег под ней светился так, что тени были чёткие, как углём прочерченные. Это было плюсом — неплохая видимость

Сабля на поясе давила на бедро. Рука дернулась к рукояти, но я ее