Есаул - Ник Тарасов

к спрятанной руке, и снова вернулся к глазам. В нем читалась смесь интереса и настороженности. Так смотрят на дикого зверя, который внезапно зашел в дом: красиво, мощно, но черт его знает, что выкинет.

— Здравствуй, есаул, — сказала она. Голос ровный, но я уловил в нем новую нотку. Уважение? Опаску? — Слыхала я новости. Город гудит.

— И что же гудит город, Елизавета Дмитриевна? — спросил я, подходя ближе. — Что я хвост отрастил и огнем дышу?

— Почти, — ухмыльнулась она уголком рта. — Говорят, ты колдун. Заговоренный. Что ножи об тебя ломаются.

— Врут, — я поморщился. — Ножи — штука острая. Ломаются они только о дурные головы.

— А рука? — она кивнула на мою перевязь. — Тоже о голову сломалась?

— Царапина. Издержки московского торга, так сказать. В ходе переговоров.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Будто взвешивала что-то на невидимых весах.

— Тебе так и мешают в приказах, Семён? — спросила она вдруг тихо, наклонившись через прилавок.

Я кивнул. Играть в героя перед ней не было смысла. Она умная баба, всё понимает.

— Мешают. Палки в колеса ставят. Но мы упрямые. Колеса смажем — и дальше поедем.

Между нами повисла тишина. Та самая, многозначительная, когда слова не нужны. Мы были по одну сторону баррикад. Ей нужна торговля, мне нужен порох. И обоим нам мешал один и тот же человек — Засекин.

— Кожа мне нужна в острог, много, — наконец молвил я. — На сапоги, на сбрую, на ножны, на ремни.

— Добро. Кожу я тебе подберу, — сказала она громче, возвращаясь к деловому тону. — На всех твоих казаков хватит. Цена будет… сходная.

— Благодарствую, Елизавета.

— И седло своё забери, заждалось оно тебя, справное уже. Попроси своего исполина, пусть поможет, а то рука твоя…

— Кстати, да, и за ним тоже зашёл!

— Слушай, есаул… Есть разговор. Не для ушей, — она стрельнула глазами в сторону своего приказчика, который грел уши неподалеку. — Приходи ко мне завтра. Пополудни. Дом мой на Ордынке, любой подскажет вдовий двор Елизаветы Строгановой. Нам есть что обсудить. Помимо кожи.

Я замер. Приглашение в дом? К вдове? В семнадцатом веке это почище, чем «поехали ко мне, чай попьем» в двадцать первом. Это шаг. Серьезный шаг.

— Приду, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Если хозяйка зовет — грех отказываться.

— Буду ждать.

Мы распрощались. Я шел обратно, чувствуя спиной её взгляд.

— Ох, батя… — тихо прогудел Бугай с моим седлом руке, когда мы отошли подальше. — Смотри, не утони в этом омуте. Баба она видная, спору нет. Но вдовий двор — место такое… затягивает.

— Не каркай, — буркнул я. — Мне информация нужна. Связи. Она про Засекина больше знает, чем все дьяки вместе взятые.

— Ну-ну, — хмыкнул десятник. — Информация… Гляди, чтоб эта информация тебя в оборот не взяла.

Вечером я долго сидел у печи, у топки была открыта заслонка. Огонь плясал на поленьях, отбрасывая причудливые тени на стены. Рука ныла — рана затягивалась, чесалась.

Я достал амулет Беллы и сжал в руке. Он был теплым, почти горячим. Казалось, он пульсирует в такт моему сердцу.

Белла.

Я закрыл глаза и увидел её. Смуглое лицо, смеющиеся глаза, прядь волос, выбившаяся из косы. Вспомнил, как она смотрела на меня, когда я уезжал. С надеждой. С верой.

«Я вернусь, — мысленно повторил я, как мантру. — Я привезу порох. Я построю новый дом. Мы будем жить. Ты и я».

А Елизавета…

Я открыл глаза. Образ купчихи стоял перед внутренним взором не менее ярко. Холодная, статная, умная. В ней не было того огня, что у Беллы. В ней был лёд. Но лёд, под которым чувствовалась глубина.

— Это политика, Семён, — прошептал я себе под нос, сжимая сильнее костяной амулет в кулаке. — Чистая политика. Тебе нужен союзник.

Но где-то в глубине души, в том тёмном уголке, куда я старался не заглядывать, шевельнулось сомнение. Обманываю ли я себя? Не ищу ли я в этой встрече чего-то большего, чем просто разговоры о боярине Засекине?

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение.

Завтра будет день. Завтра будет битва. Интеллектуальная, словесная, но не менее опасная, чем схватка в подворотне. И мне нужно быть во всеоружии.

— Спать, — скомандовал я сам себе, убирая амулет к груди.

Глава 24

Прохожие не врали. Найти дом вдовы на Ордынке оказалось делом нехитрым, хоть табличек с номерами домов, адресами и навигации в этом веке еще не изобрели. Ориентиры давали простые: «Как увидишь каменные палаты с воротами резными, так и стучи».

И правда, мимо пройти было сложно. Среди деревянной, посеревшей от времени и копоти Москвы, дом Елизаветы выделялся белым лебедем в стае воробьев. Добротный камень, высокий подклет, крыльцо широкое — сразу видно, покойный супруг строил на века, денег не жалел. И сейчас, при вдове, хозяйство не захирело: двор выметен, снег убран в аккуратные сугробы вдоль забора, из трубы валит сытный дым.

Привратник, крепкий мужик с бородой, окинул нас с Бугаем подозрительным взглядом, но, услышав имя, молча отворил калитку. Видимо, хозяйка предупредила.

Бугая повели в людскую, а меня сопроводили в горницу. И вот тут я, признаться, немного опешил.

Ожидал увидеть купеческое «дорохо-богато»: пёстрые ковры на стенах, сундуки с коваными углами, расставленные напоказ, да иконы в полстены, чтоб золотом слепило. А попал словно в кабинет просвещенного дворянина.

Никакой аляповатости. Стены обиты светлой тканью, мебель темного дерева, изящная, не чета нашим грубым лавкам. В углу, конечно, иконостас, но оклады серебряные, тонкой работы, без лишнего пафоса.

А главное — книги.

На полке стоял ряд потрепанных переплетов. Книги! В семнадцатом веке это состояние. Одна такая может стоить как добрый конь, а то и два. Я скользнул взглядом по корешкам — латынь, вроде бы немецкий.

На столе горел массивный подсвечник с тремя свечами, освещая расстеленную карту. Настоящую, чертежную карту южных земель, а не лубочную картинку.

Но сюрпризы на этом не закончились.

Присмотревшись к полке над столом, я едва сдержал ухмылку. Хрустальный шар на бархатной подушечке. Колода пухлых, затертых карт с незнакомыми рубашками. Пучки каких-то сушеных трав, распространяющих терпкий, пряным аромат. Узорчатый мешочек, перевязанный красной нитью.

«Ну надо же, — пронеслось в голове. — И здесь они