Есаул - Ник Тарасов

бочек отпуска не будет. Но, — он поднял палец, пресекая моё разочарование, — велю выписать подорожную и наряд на закупку у казённых мастеров. За счёт приказа, но по особой статье. В объёме сорока пудов.

Я едва сдержал выдох облегчения. Это была не просто кость с барского стола. Это был кусок мяса. Да, пушки и ядра пока остаются мечтой, которую нужно воплотить в реальность, но сорок пудов пороха, селитра, свинец… С этим можно жить. И можно воевать. В дополнение к нашему калыму.

— Благодарствую, Михаил Никитич, — поклонился я, прижав руку к груди. — Решение мудрое и государственное. Оправдаем доверие не словом, а делом.

— Ступай, есаул. Бумаги у Лариона получишь.

Я развернулся и направился к выходу. Спиной чувствовал взгляды засекинских дьяков — злые, колючие, как осиные жала. Они проиграли этот раунд. Шереметев не стал топить дело ради чьих-то интриг, когда на кону стояли его имя, служба и безопасность границы.

Дверь за мной тяжело захлопнулась, отсекая гулкий воздух палаты, шёпот бумаг и скрип перьев.

Я прислонился к холодной каменной стене коридора. Камень тянул сыростью и стылым покоем. Ноги вдруг стали ватными, а пальцы предательски задрожали. Это был не страх. Это был отходняк. Горячая кровь, что держала меня в струне последние полчаса, схлынула, оставив после себя пустоту, глухой звон в ушах и дикую, ноющую усталость. Я медленно выдохнул, будто только сейчас позволил себе снова дышать.

У лавки рядом, где сидели ожидающие, вскочил Бугай. Он, видимо, места себе не находил всё это время. Увидев меня, бледного, прислонившегося к стене, он переменился в лице.

— Батя? Что? Отказали? — прохрипел он, делая шаг ко мне.

Я медленно оторвался от стены. Поднял здоровую руку и показал ему большой палец.

Лицо Бугая, суровое, боевое, угрожающее, вдруг расцвело такой детской, искренней улыбкой, что проходивший мимо подьячий с кипой бумаг шарахнулся в сторону, чуть не выронив ношу, и перекрестился. Видимо, решил, что улыбающийся бурый медведь — примета дурная.

— Взяли, Бугай, — тихо сказал я. — Взяли.

— Эх, батя! — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — А я знал! Я знал, что ты их дожмешь! Ты ж мёртвого уговоришь!

— Пошли отсюда, — сказал я, отлипая от стены. — Мне нужен воздух. И, пожалуй, чарка чего-нибудь покрепче сбитня. Johnnie Walker, например…

— Чего?

— Ничего. Пошли, говорю.

* * *

Елизавета, узнав о решении комиссии, пригласила через гонца отметить маленькую победу. И вот, вечером того же дня, мы с Бугаём снова шли на Ордынку в приподнятом настроении. Словно победители, идущие за заслуженной наградой. Точнее за хорошим ужином в компании дам. Привратник на дворе Строгановой, завидев нас, сразу признал. Он даже шапку приподнял в почтительном приветствии, хотя на моего десятника по-прежнему косился с привычной осторожностью, словно прикидывая, не придётся ли ради Бугая распахивать уже сами ворота. Вместо калитки.

Мы вошли на территорию.

— Есаул государыню проведает, дела обсудит, а тебя, богатырь, девки наши накормят в людской, порасспрашивают о твоей казачьей службе, — подмигнул вежливо Бугаю ключник. — Там пироги с капустой как раз подоспели, горячие.

Бугай, услышав про пироги, мгновенно растерял всю свою суровость и побрёл по указанному направлению, ведомый запахом сдобы, как моряк «летучим голландцем». Я же пошёл к Елизавете.

В горнице на этот раз было уютнее. Свечи горели не только на столе, но и в углах, разгоняя мрачные тени. На столе вместо карты лежал белоснежный плат, стояли тарелки с закусками — солёные рыжики, ломти буженины, мочёные яблоки — и пузатый кувшин.

Хозяйка встретила меня у порога. На ней было платье тёмно-синего бархата с серебряным шитьём. Строгое, закрытое, но сидело оно так, что любой корсет позавидовал бы осанке.

— С победой, есаул! Или как правильно — Семён Прокофьевич? — сказала она вместо приветствия, улыбаясь. Голос её звучал мягче, чем обычно. И с нотками флирта. — Слыхала уже. Всё знаю. В Разряде шум до сих пор стоит.

— Слухами земля полнится, — ответил я, снимая шапку. — А победа пока половинчатая. Но дышать стало легче, однако.

— Проходи, садись. Будем твою победу праздновать. Хоть и малую, да удалую.

Она сама налила мне вина. На этот раз не глинтвейн, а густое, тёмное, привозное. Фряжское, не иначе. Я пригубил. Терпкое, крепкое, сразу ударило в голову, расслабляя натянутые нервы.

— Ну, рассказывай, — потребовала она, присаживаясь напротив. — Как ты их дожал? Шереметев — кремень, его на жалость не возьмёшь.

Я вкратце пересказал баталию в приказе. Не обо всём, конечно, но ключевые моменты упомянул: про фон Визина, про экономию казны, про ручательство. Некоторые особенно едкие реплики дьяков я опустил — ни к чему было засорять приятную вечернюю беседу той канцелярской грязью.

Елизавета слушала внимательно, подперев подбородок рукой. Она почти не перебивала, лишь изредка едва заметно кивала, когда речь доходила до особенно щекотливых мест. В её глазах плясали бесенята — тот самый огонёк живого ума и лёгкого азарта, который появляется у людей, когда они наблюдают красивую партию, разыгранную на доске. Иногда уголки её губ трогала тень улыбки, словно она заранее угадывала, чем закончится очередной поворот этой истории.

— Молодец, — кивнула она, когда я закончил. — Хитёр ты, Семён. А знаешь, почему тот дьяк с бородавкой на носу, который первым начал задавать вопросы, промолчал в последний момент?

Я замер с кубком в руке.

— Догадываюсь, что не по доброте душевной.

— Верно догадываешься. Жена у него, Марфа Петровна, женщина… влиятельная. И очень любит наряды.

Елизавета усмехнулась, отпила вина и продолжила, понизив голос, словно доверяла мне государственную тайну:

— Я через свою подругу, боярыню одну, передала Марфе Петровне отрез венецианского бархата. Редкого, цвета вечернего неба. И брошь серебряную, с бирюзой. Мелочь, казалось бы. Но Марфа Петровна мужу шепнула, что негоже хороших людей топить почём зря. Особенно тех, у кого друзья такие щедрые.

Я поперхнулся.

— Бархат? Брошь?

— Именно. Ты думаешь, политика делается только в палатах боярских, где бородатые мужики лбами стукаются? — она рассмеялась, и смех этот был похож на звон серебряных колокольчиков. — О нет, есаул. Политика плетётся в теремах, в спальнях, на женских половинах. Мужья думают, что они правят миром, а жёны правят мужьями.

Я смотрел на неё с искренним восхищением.

— Выходит, ты существенно моё прикрытие обеспечила, пока я там перед ними распинался?