Есаул - Ник Тарасов

одернул. Нельзя. Вытащу клинок — порежу их в капусту. А трупы в Москве — это Разбойный приказ. Меня схватят, и никто разбираться не станет, кто первый начал. Пыточная, дыба, Сибирь. И прощай порох для острога. Засекин только этого и ждет.

Значит, работать надо чисто. Без смертоубийства. Но жестко.

Я медленно расстегнул пуговицы на тулупе. Вроде как от страха жарко стало.

— Ребят, — сказал я миролюбиво. — Денег нет. Сами видите, пешком иду.

— А нам серебро твое без надобности. Нам ты сам нужен, — отозвался центральный. Голос глухой, спокойный.

Понятно. Заказ.

Времени на раздумья не осталось.

Тот, что с ножом, дернулся и подбежал первым. Резко, без замаха, пытаясь ткнуть меня в живот.

Я не стал бегать.

Рывок.

Я скинул тулуп с плеч, но не бросил его, а схватил левой рукой за ворот, крутанул перед собой, как плащ тореадора. Плотная овчина, потяжелевшая от влаги и мороза, сработала как сеть. Нож увяз в шерсти, рука нападающего запуталась в рукаве.

Я рванул тулуп на себя и вбок. Парень потерял равновесие, споткнулся и полетел вперед, увлекаемый инерцией на скользкой поверхности. Я добавил ему пинка под зад для ускорения. Он с глухим стуком и хрустом впечатался лицом в доски забора и обмяк, даже не мяукнув. Отключился. Ну или… шею свернул. Надеюсь, что нет.

Минус один.

Второй. Здоровяк с дубиной.

Он зарычал и обрушил свою палицу мне на голову. Удар был такой силы, что если бы попал — мозги бы пришлось собирать в радиусе трех метров.

Я нырнул под замах. Воздух свистнул над ухом.

Правая рука уже нащупала спасение. На строительных лесах торчала длинная, тонкая жердь — березовая, крепкая. Я выхватил ее, перехватил поудобнее, как копье.

Здоровяк разворачивался для второго удара. Медленно. Слишком медленно для того, кто привык драться с пьяными купцами.

Я с разворота вогнал торец жерди ему в пах. Снизу вверх. От всей души. С виртуозностью Джета Ли.

Звук получился мерзкий. Будто мокрый мешок об пол шмякнули.

Исполин выронил дубину, глаза у него полезли на лоб, выкатываясь из орбит. Он схватился за причинное место обеими руками, открыл рот, чтобы заорать, но воздуха хватило только на сиплый, булькающий хрип. И он сложился пополам, утыкаясь носом в снег.

Минус два (почти).

Остался третий.

Он не бросился на меня, как его олухи. Он отступил на шаг, вытащил из рукава длинный, узкий нож — «щучку». Взгляд у него был холодный, оценивающий. Опытный зверюга.

— Шустрый, — процедил он сквозь тряпку.

Он начал смещаться влево, отрезая мне путь к отходу. Я пятился, держа жердь перед собой двумя руками. Он искал брешь. Ждал, пока я ошибусь.

Я краем глаза заметил на лесах мешок. Полуоткрытый. Из него просыпалось что-то белое. Хммм…

Известь? Да. Негашеная известь. Строители бросили.

Третий сделал ложный выпад, проверяя реакцию. Я отмахнулся палкой. Он ухмыльнулся под маской. Понял, что я боюсь подпустить его на длину клинка.

В этот момент второй, тот, с отбитым хозяйством, начал шевелиться в снегу, пытаясь встать на четвереньки. Мешал под ногами.

Я сделал вид, что споткнулся. Опустил жердь.

Третий клюнул. Рванулся вперед, метя ножом мне в шею.

Я упал на колено, перекатился. Схватил увесистую горсть белого порошка из рассыпанной кучи. И метнул ему в лицо.

Это был грязный прием. Подлый. Неблагородный.

Плевать.

Белое облако накрыло его. Он взвыл, схватился руками за лицо. Известь попала в глаза, в рот, под тряпку. Жгло, наверное, адски.

Он начал слепо махать ножом перед собой, разрезая воздух.

Я поднялся, перехватил свою жердь.

Шаг вперед. Удар по запястью.

Хруст кости прозвучал сухо, как ломающаяся ветка. Нож вылетел из его руки и исчез в сугробе.

Он согнулся, ухватив сломанную руку, но не упал. Крепкий гад.

Я сделал еще один выпад — ложный, в лицо. Он дернулся назад, открываясь. И я ударил его коленом в бедро. «Отсушка». Ногу парализовало мгновенно.

Он упал на одно колено. Я тут же оказался сбоку, перехватил, уронил, прижал его шею жердью к земле. Надавил.

Глаза у него дико слезились, лицо покраснело от извести, но страха в них не было. Только злоба.

— Кто? — спросил я тихо.

— Иди ты к лешему… — прохрипел он.

Я надавил сильнее. Кадык хрустнул под деревом.

— Кто послал? Имя.

Он закашлялся, сплевывая на снег розоватую пену.

— Не знаю… — выдавил он. — Человек был… Не назвался… Серебро дал… Сказал, казака найти донского, есаула… Поучить уму-разуму…

Врёт? Нет, похоже, не врёт. Посредник. Классика. Засекин (а я не сомневался, что это его деньги) лично руки марать не стал бы. Нанял кого-то, тот нанял этих ухарей. Концы в воду.

Я отпустил жердь.

Он перекатился в сторону, хватая ртом воздух, пытаясь промыть глаза и лицо снегом… И даже горло — опустив тряпицу и жадно проглатывая белоснежный «пух».

Второй, тот, что получил по яйцам, уже отполз в сторону и скулил. Первый, контуженый забором, только начал шевелиться, пытаясь понять, в каком он мире.

— Валите отсюда, — сказал я устало. — Пока я не передумал и саблю не достал.

Третий поднял на меня мутный взгляд. Потом кивнул своим. Тот, что с ножом, кое-как поднялся, пошатываясь. Подхватил под мышки стонущего здоровяка. Главарь, придерживая сломанную руку, поднялся сам.

Они уходили в темноту переулка, хромая, охая, оставляя на снегу следы поражения. Жалкое зрелище. Но и опасное. Они запомнят.

Я остался один.

Кураж начал отпускать, и меня затрясло. Ноги стали ватными.

Я опустил взгляд на левую руку. Рукав рубахи намок и потемнел. Кровь капала на снег, расцветая яркими маками.

Зацепил всё-таки, гад. В пылу драки я даже не почувствовал, как нож третьего прошёлся по предплечью.

Я прислонился к забору, перевёл дух. Вытащил из-за голенища нож. Отрезал кусок подола от нижней рубахи — благо, ткань там тонкая, льняная. Зубами и одной рукой затянул узел на предплечье. Рана неглубокая, кость не задета, но крови много.

Больно. Холодно. И противно.

Вот она, большая политика. Добро пожаловать, есаул Семён, в высшее общество. Думал, здесь все решается чернилами и печатями? Щас. Здесь методы те же, что и у нас в степи, только декорации дороже.

* * *

Вернувшись во двор усадьбы, я сразу заметил, что света в окнах нашего флигеля нет. Значит, Бугай спит либо лежит в темноте, мучаясь от заложенного носа. Я тихонько проскользнул внутрь, стараясь не скрипеть половицами, но в этом