Есаул - Ник Тарасов

по словам языка турецкого, что мы в остроге допрашивали перед осадой. Тот на дыбе показал: капудан-паша серчает крепко. Негоже, говорит, Великой Порте терпеть укусы «казачьих блох». Приказ дан — смести нас. И раз не вышло с первого удара — придут снова, пока гнев и силы есть. Ротмистр рейтарского строя Карл Иванович фон Визин сам под стенами нашими стоял, сражался, ярость турецкую на себе испытал и угрозу оценил как неизбежную.

Упоминание фон Визина сработало как щит. Спорить со мной — одно, а ставить под сомнение слова государева офицера-иноземца — совсем другое. Дьяк с бородавкой поджал губы. Хотел что-то сказать — каверзное, судя по выражению лица. Но промолчал.

Тут же вступил второй, не менее желчный.

— Слово ротмистра весомо, спору нет, — ехидно заметил он, листая какие-то бумаги. — Только вот слух прошёл, есаул, что ты во время прошлой стычки турецкого агу отпустил восвояси. Вместо того чтобы пленить и в Москву для допроса доставить, как порядок велит. Не измена ли это? Или сговор с басурманами?

В палате повисла тишина. Писари замерли, перья зависли над бумагой. Это был уже не вопрос о порохе. Это было обвинение в государственной измене. За такое голову рубят на Лобном месте.

Обстановка накалилась до предела…

Глава 25

Ларион Афанасьевич втянул голову в плечи. Боярин Шереметев чуть подался вперёд, в его глазах мелькнул интерес.

Я не моргнул. Не отвёл взгляда. Медленно вдохнул, будто собираясь с мыслями, но на самом деле просто выдерживая паузу.

— Ага тот, Ибрагим именем, был ранен в бою, посечен саблями и к допросу не годен — бредил и кровью исходил. Дороги до Москвы он бы не пережил, сдох бы под телегой первой же версте. Толку от мёртвого мяса приказу никакого.

Я сделал шаг ближе к столу.

— Зато отпуск его, дьяк, принёс нам весть. В благодарность за жизнь он предупредил нас о штурме за пять дней. Ко всему прочему, помимо примерных сведений от языка, мы теперь знали точный день и успели подготовиться. Рвы углубить, ежи выставить. Если бы не то предупреждение — возможно, лежать бы нам всем там костьми, и не стоял бы я сейчас перед вами. Считаю сие не изменой, а Божьим промыслом, коим мы острог и людей для государя сохранили.

Ларион Афанасьевич едва заметно кивнул, уткнувшись в бумаги. Он оценил. Я не стал оправдываться, не стал юлить. Я превратил свой «грех» в тактическую победу. Бюрократы любят, когда результат оправдывает средства.

Шереметев всё ещё молчал, но поза его стала менее напряжённой. Он слушал.

— Ну а коли выжили, — продолжал я, развивая успех, — то теперь задача стоит иная. Не просто выжить, а пользу принести.

Я повернулся к боярину, обращаясь теперь исключительно к нему. Дьяки — это пехота, а решение принимает генерал.

— Михаил Никитич, воля ваша. Но арифметика тут простая, как выстрел. Если порох, селитра, свинец будут даны сейчас, острог наш в скором времени восполнит боевую мощь. Мы закроем весь вверенный нам южный рубеж, от балок до переправ. Ни одна мышь не проскочит, ни один возок с товаром не пропадёт.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И в очередной раз на важных переговорах применил классику продаж — технику дефицита и потери.

— А если не дадите сейчас… Что ж… К лету, когда трава встанет и орда снова пойдёт, рубежа этого не будет. Потому что сомнут нас. Числом задавят, если огрызнуться нечем будет. И тогда первый удар примет не степь дикая, а земли обжитые. Рязань, окраины. А восстановление деревень сожжённых да выкуп пленных — оно казне куда дороже встанет, чем бочка-другая зелья огненного.

В палате стало слышно, как скрипят перья писарей, торопливо фиксирующих мою речь. Я видел, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, уступая место деловому расчёту. Они тут все были, в сущности, хозяйственники. И убытки считать умели.

Второй дьяк, видя, что инициатива ускользает, решил сделать последний выпад. Отчаянный.

— Допустим, — прошипел он. — Допустим, дадим мы вам припас. А где ручательства, казак, что вы, получив силу такую, не на большую дорогу выйдете? Что не станете купеческие караваны сами грабить да зипуны добывать, пользуясь казённым порохом и свинцом? Казачья вольница известна своим нравом буйным.

Это был козырь Засекина. Страх перед неуправляемой силой. Жажда создать иллюзию контроля.

Я выпрямился во весь рост. Посмотрел на дьяка сверху вниз, но без злобы, а с этаким спокойным снисхождением.

— Ручательства? — я выдержал паузу, обводя взглядом всех присутствующих. — Я есаул Тихоновского острога, второе лицо после атамана. Атаман наш — Максим Трофимович, человек, который службу государеву ставит выше живота своего. Второй есаул Остап — того же закала кремень. Мы с ними не один пуд соли съели, и грязи, и крови вместе хлебнули. Понятие чести для нас, дьяк, — не слово красное для грамоты, а указ жизни. В нашем остроге разбоя не будет. Мы втроём этого не допустим.

Я чуть помедлил, готовя финальный аргумент.

— И, при всём почтении, Михаил Никитич, — я снова поклонился боярину, — полагаю, никому из здесь присутствующих не в диковинку, что явился я сюда не с улицы и не сам по себе. Уже упомянутый ротмистр Карл Иванович фон Визин, воинский человек доблестный, в Москве известный своей честностью и ответственностью, поручился за Тихоновский острог своим именем. Грамота его у вас лежит. А слово фон Визина, думается мне, весит поболе иных печатей сургучных.

Имя фон Визина теперь уже прозвучало как финальный аккорд. Они знали, что за спиной ротмистра стоит тень Голицына. Идти против такой связки ради хотелок купца Засекина — дураков нет. Даже продажные дьяки умеют считать риски для собственной шкуры.

Шереметев наконец шевельнулся. Он положил ладони на стол, оглядел своих помощников.

— Довольно, — произнёс он. Голос у него был низкий, властный. — Доводы услышаны. Резоны понятны. Опасения… тоже учтены.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах боярина не было тепла, но там был интерес. Интерес шахматиста к пешке, которая вдруг прошла в ферзи.

— Порешим так. Полного наряда, как просил сначала, выдать не могу — казна не бездонна, да и чин не тот. Но дело правое. Свинец — выдать из запасов Пушкарского двора в требуемом объёме. Селитру — также, из житниц.

У меня сердце ёкнуло. Это уже победа.

— Касаемо зелья огненного, — продолжил боярин, — из казённых