Роковой год - Роман Смирнов

предупредил его. Не угрожал — предупредил. Это был неожиданно человеческий жест от человека, которого Рихтер всё это время считал чиновником и соглядатаем. Может, он тоже что-то чувствовал. Может, в Берлине тоже были люди, которые чувствовали и молчали.

Отчёт он написал в конце недели.

Секретарь принёс данные в четверг аккуратно, по пунктам. Производство стали: плюс двадцать два процента к прошлому кварталу. Алюминий: плюс восемнадцать. Медь: без изменений, видимо, уже на пределе. Танковое производство по косвенным признакам. Авиазаводы: данных мало, но поставки алюминия на московские предприятия выросли.

И отдельно, в конце, маленькая строчка, которую Краузе добавил без комментариев: «Посольство Германии уведомлено советским МИД о введении ограничений на передвижение дипломатического персонала за пределы Москвы. Приказ от 12 мая».

Рихтер прочитал эту строчку дважды. Ограничения на передвижение. Раньше таких не было. Или были, но без официального уведомления. Он написал отчёт. Сухой, без выводов только цифры и наблюдения. Производство растёт. Передвижение ограничено. Эшелоны идут. Это был хороший, честный отчёт такой, который любой аналитик мог прочитать и сделать выводы сам.

Запечатал. Отдал курьеру. Потом сидел в пустом кабинете и думал о том, что это, скорее всего, последний его отчёт из Москвы. Не потому что его отзовут — этого не будет, не успеют. Просто потому что после начала войны посольство закроют. Дипломатов посадят в поезда и отправят домой. Вот и всё.

Вечером он вышел гулять. Он не искал ничего конкретного просто ходил. Арбат, Тверская, набережная. Москва в мае это особый запах: тополиный пух, асфальт после дождя, где-то жарят что-то, откуда-то музыка. Патефон в открытом окне, второй этаж, танго.

Он шёл по Тверской и смотрел на людей. Вот женщина с сеткой возвращается из магазина, несёт хлеб и что-то в бумаге. Вот двое молодых, идут рядом, смеются. Вот старик на скамейке — газета на коленях, дремлет. Вот мальчишка с велосипедом, тащит его за руль, колесо спущено. Обычные люди. Обычный вечер.

Через месяц может раньше всё это изменится. Женщина с хлебом будет стоять в очереди по карточкам, если будет. Молодые, которые смеются, один из них, скорее всего, пойдёт на фронт. Старик будет слушать радио и ждать новостей. Мальчишка с велосипедом — кто знает…

Рихтер не думал об этом с жалостью. Он думал профессионально: вот что изменится, вот как изменится, вот почему. Годы в Москве научили его смотреть на людей как на переменные в уравнении. Это было удобно и немного пугающе.

Иногда он пробовал думать иначе. Смотреть не на переменные, а на людей. Женщина с сеткой у неё дома муж, может, дети. Старик на скамейке он пережил одну войну, гражданскую, может, ещё ту, японскую. Теперь вот ещё одна.

Остановился у цветочного ларька. Сирень — большие охапки, белая и лиловая, запах бьёт за три метра. Женщина за прилавком глядела равнодушно. Рихтер стоял, не уходил.

В прошлом году у той стены он остановился тогда на три минуты и не понимал зачем. Сейчас понимал. Просто красиво. Просто май. Просто три минуты, когда ни о чём не думаешь. Он пошёл дальше.

За неделю до предполагаемой даты он написал последний отчёт. Не официальный, тот уже ушёл. Написал для себя. В блокноте, карандашом, в той же манере, что всегда.

Написал всё, что знал. Написал и о своей ошибке. Страница, потом ещё полстраницы.

Он перечитал написанное. Хороший текст, точный. Потом сжёг. Потому что это было бессмысленно. Смотрел на пепел в пепельнице и думал: это уже второй раз. В феврале письмо Канарису. Теперь вот это. Может, он стал профессионалом слишком давно?

Вебер уехал в конце апреля. Рихтер проводил его до вокзала, неофициально, просто прошлись пешком от метро. Вебер нёс чемодан и молчал. На перроне они пожали друг другу руки.

— Удачи, — сказал Рихтер.

— Вам тоже. — Вебер взял чемодан, пошёл к вагону. Потом обернулся. — Герр…

— Да.

— Вы так и останетесь здесь?

— Пока.

— Зачем?

Рихтер подумал. Хороший вопрос. Ответ был несложным — он дипломат, посольство не закрывают без причины, приказа об отъезде нет. Но это был формальный ответ.

— Потому что так надо, — сказал он.

Вебер кивнул и исчез в вагоне. Поезд ушёл. Рихтер стоял на перроне ещё минуту, потом пошёл обратно. В последние дни мая посольство стало тихим.

Не мёртвым, просто тихим. Люди работали, телефоны звонили, почта приходила. Но разговоры стали короче. Смотрели иначе. Хассель стал меньше говорить. Это было заметно — человек, который всегда находил повод для разговора, теперь проходил мимо, кивал и шёл дальше. Может, тоже получил письмо от кого-то. Может, просто что-то чувствовал. В пятницу Краузе спросил, не смотря в глаза: «Герр Рихтер, вы думаете, нам скоро нужно будет паковать?» Рихтер ответил: «Не знаю». Это была правда.

Числа двадцатого он снова вышел гулять. Короткие ночи ещё не настали, но темнело поздно — в одиннадцатом часу, и то не по-настоящему, просто сумерки. Он шёл по Тверской, потом свернул, вышел на набережную.

Москва-река в этот час чёрная, тихая, огни на другом берегу отражаются в воде. На мосту несколько прохожих. На скамейке влюблённые, сидят близко, не смотрят ни на кого.

Рихтер остановился у парапета. Посмотрел немного на воду и пошел обратно.

Глава 21

Итоги подготовки

12 мая 1941 года. Кремль, малый зал.

(Поскольку герой не пересекается с Рихтером, я решил немного поиграться с хронологией глав)

Поскрёбышев принёс список накануне вечером. Сталин прочитал, вернул листок, не сказав ничего.

В три они сидели в малом зале. Шапошников, Тимошенко, Берия, Ванников, Берг, Пересыпкин. Молотов пришёл последним, устроился у стены, не за столом, как всегда, когда это не его совещание. Жуков сидел с края — прилетел из Риги утром, с ночи в воздухе, но выглядел так, будто только встал. На столе стояли стаканы с водой, но никто к ним не притрагивался.

Сталин прошёлся вдоль карты. Постоял, не начиная. Западная граница, от Балтики до Чёрного моря, вся тысяча четыреста километров, карандашные пометки Шапошникова, цветные линии, числа.

— Начнём. Борис Михайлович, общая картина.

Шапошников поднялся, говорил ровно, негромко, без паузы на вступление.

— На двенадцатое мая немецкая группировка у наших западных границ насчитывает сто шестнадцать дивизий. Февральский прогноз был сто — сто двадцать. Прогноз подтверждается. Основные силы сосредоточены в двух точках: район Бреста — Люблина и Восточная Пруссия. Танковые и моторизованные соединения выдвинуты ближе к границе, пехота остаётся в глубине. Авиация рассредоточена по аэродромам в генерал-губернаторстве и Румынии. — Он взял указку. — Вот