Роковой год - Роман Смирнов

Конверт был плотный, хорошей бумаги, с немецким орлом на сургуче. Официальный канал, посольство передало через Деканозова утром. Сталин взял, не вскрывая.

— Когда пришло?

— Девять утра. Я не стал беспокоить до совещания по.

— Правильно. Идите.

Молотов вышел. Сталин подержал конверт на весу — не тяжёлый, одна страница, может две. Взял нож, вскрыл аккуратно, по краю.

Письмо было на немецком, с переводом на отдельном листе. Он отложил перевод, читал оригинал. Немецкий он знал.

Гитлер писал хорошо. Не в том смысле, что искренне — в том, что умело. Длинные периоды, торжественные обороты, апелляция к духу пакта тридцать девятого года. «Взаимное уважение» встречалось трижды. «Общие интересы двух великих держав» — дважды. Где-то в середине абзац про то, что концентрация немецких войск у советской границы носит исключительно оборонительный характер в связи с британской угрозой и не направлена против СССР. Просьба не придавать этому ложного значения.

Сталин дочитал до конца, перевернул страницу. Там была подпись, размашистая, с характерным росчерком. Он положил письмо на стол. Взял трубку, набил, не закурил. Письмо было хорошим. Именно поэтому оно было опасным — не для него, а в другом смысле. Хорошее письмо перед войной означало, что удар будет скорым. Когда ещё есть время на дипломатию, письма пишут хуже.

Он встал, прошёлся. Деревья за окном были в полной листве — тёплый вечер, тихий.

Что ответить — это был вопрос с единственным правильным ответом и несколькими способами его оформить. Нельзя отвечать жёстко, это сигнал, что знаешь больше, чем должен. Нельзя отвечать слишком тепло это тоже сигнал, другого рода, слабость. Нужно отвечать ровно, по-деловому, с той степенью доброжелательности, которая предполагается протоколом между двумя государствами, соблюдающими пакт.

Он вернулся к столу, взял перевод. Достал чистый лист. Написал несколько строк, не текст, а заметки для себя. Тон ответа. Что упомянуть, что обойти. Как сформулировать абзац про войска у границы, принять объяснение к сведению, не подтвердить и не оспорить. В той истории этого письма не было. Или было, но другое. Он не помнил точно — слишком много всего, и детали дипломатической переписки мая сорок первого в память не отложились. Помнил главное: двадцать второго июня, рассвет, удар.

Сталин посмотрел на письмо. Гитлер писал про «взаимное уважение» и «общие интересы», а в это время сто шестнадцать дивизий стояли у границы и шли ещё. Понтонные парки у переправ. Авиация на аэродромах, готовая к вылету.

Можно было бы не отвечать совсем. Пусть молчание говорит за себя. Но молчание тоже сигнал, и не тот. Он взял карандаш, начал набрасывать ответ. Первый абзац — благодарность за письмо, уважение к духу советско-германских отношений. Второй — по существу вопроса о войсках: принято к сведению, Советский Союз также придерживается взятых обязательств. Третий — про двусторонние торговые переговоры, несколько технических деталей, чтобы письмо выглядело рабочим, а не протокольным. Перечитал. Поправил одно слово во втором абзаце — «принято к сведению» заменил на «с пониманием принято к сведению». Одно слово, но другое звучание.

Позвал Поскрёбышева.

— Молотова.

Вячеслав Михайлович пришёл через три минуты. Посмотрел на набросок.

— Второй абзац, — сказал Сталин. — Вот здесь. Я хочу, чтобы это звучало как человек, которому объяснение показалось убедительным. Сделайте чистовик к шести.

Глава 23

Вопрос про авиацию

19 мая 1941 года. Кремль.

Тимошенко пришёл в одиннадцать, как обещал. Принёс две папки — тонкую и толстую. Положил на стол, сел напротив.

— Вариант первый. — Он положил тонкую папку ближе. — Оставляем полки на основных аэродромах. Снабжение простое, управление простое, взлётные полосы подготовлены. Минус один удар накрывает сразу всё. Мы посчитали: при внезапной атаке на рассвете потеряем на земле до семидесяти процентов авиации западных округов в первые два часа.

— Вариант второй.

— Рассредоточение по полевым площадкам. — Толстая папка. — Сорок семь площадок подготовлено, ещё двенадцать можно привести в порядок за неделю. Самолёты распределяются мелкими группами, одним ударом не накрыть. Минус снабжение сложнее, управление сложнее. И немцы это увидят. Их разведчики летают каждый день, они считают самолёты. Если вдруг все машины разъедутся по полям поймут, что мы ждём.

Сталин смотрел на обе папки. Оба варианта были честными, хорошо просчитанными и одинаково плохими.

— Семён Константинович. Оба варианта плохие.

— Так точно.

— Значит, нужен третий. Что если не рассредоточивать, — сказал Сталин. — Поднять.

— Поднять?

— В воздух. Ночью, перед ударом. Аэродромы пустые, самолёты в воздухе. Немцы бомбят взлётные полосы — а там никого.

Тимошенко молчал дольше обычного.

— Это возможно технически, — сказал он наконец. — Но нужно знать когда. Держать авиацию в воздухе нельзя бесконечно — топливо, усталость пилотов, темнота. Поднять нужно точно. За два часа до удара, может за три. Не за сутки и не за неделю.

— Я понимаю.

— Откуда мы будем знать когда?

— Не будем знать заранее, — сказал Сталин. — Поэтому нужна система, которая работает без точной даты. Командиры округов получают запечатанный конверт. В конверте — приказ: при получении сигнала из Москвы поднять авиацию по такому-то маршруту. Ждут сигнала. Мы даём сигнал когда нужно, они вскрывают, выполняют.

— Это не стандартная процедура.

— Нет.

— Командиры будут спрашивать зачем. Это выглядит как готовность к войне.

— Пусть выглядит как готовность. Они и так знают, что война будет. Командиры не слепые. Вопрос не в том, знают они или нет. Вопрос в том, чтобы приказ выглядел как плановые учения, а не как объявление войны.

— Маршруты нужно продумать. Куда летят, на какой высоте, что делают в воздухе пока ждут. Они не могут просто кружить, это увидят со стороны.

— Ночные учебные полёты по утверждённым коридорам. Такое бывало?

— Бывало. Редко, но бывало. — Он помолчал. — Если сделать это через плановый приказ наркомата обороны о ночных учениях — это не вызовет вопросов. Дата учений не фиксируется заранее, командиры получают уведомление за несколько часов. Стандартная практика.

— Вот именно такой формат. — Сталин открыл блокнот, написал несколько слов. — Три округа: Западный, Киевский, Прибалтийский. Для каждого свои маршруты, своя площадка сбора. Конверты лично командующим, под роспись. Содержание не обсуждается ни с кем.

— Кто подписывает конверты?

— Я.

— Это большой риск. Если командующий вскроет раньше времени, или конверт попадёт не туда…

— Поэтому лично командующим. Не начальникам штабов, не заместителям. Лично. В руки. — Сталин сделал ещё одну пометку в блокноте.

— Хорошо, — сказал Тимошенко. — Маршруты я подготовлю за два дня. Но мне нужно понять какое слово будет сигналом? И кто