Роковой год - Роман Смирнов

— Не решил ещё. Как думаете?

Симонов чуть помедлил, он не ожидал вопроса.

— В пограничные части. Там ближний бой, лес, расстояния маленькие. Это как раз та дистанция, под которую делался карабин. Пусть побудет месяц, два. Пусть солдаты скажут, что мешает, что удобно, что ломается.

— Хорошо, — сказал хозяин кабинета. — Подготовьте предложение через Ванникова. Через неделю.

Симонов кивнул.

— И ещё, — сказал он. — Патроны. Если сто карабинов идут в части, то им нужны патроны. Не тысяча, а хотя бы по двести на ствол. Это двадцать тысяч. Климовск сможет предоставить.

— Договоритесь с Климовском. Я скажу Ванникову, чтобы не мешал.

— Хорошо.

Симонов встал. Постоял секунду.

— Товарищ Сталин. Один вопрос.

— Да.

— Если войсковые испытания пройдут хорошо. Вы вернётесь к этому разговору?

— Вернусь, — сказал Сергей. — В конце концов я тоже заинтересован в вашем проекте.

Симонов ушёл.

Глава 20

Что-то грядет

Письмо от Функа пришло в мае. Не официальное, опять личное, как в феврале. Конверт обычный, берлинская марка, почерк знакомый. Рихтер вскрыл его вечером, в своей комнате, не в кабинете. В кабинете он читал служебное. Личное здесь, за столом у окна, с рюмкой коньяка.

Функ писал коротко. Сначала про семью: жена здорова, сын вернулся с учений, дочь поступила в университет. Потом несколько строчек о берлинской погоде. И в конце, отделённое абзацем:

«Дата определена. Конец мая — начало июня. Больше писать не стану. Береги себя».

Рихтер перечитал последний абзац дважды. Потом сложил письмо, убрал в ящик стола. Там уже лежало февральское — «к лету, говорят, всё определится». Теперь вот это.

Он взял рюмку, отпил. Коньяк был хороший — французский, из дипломатических запасов один из немногих реальных преимуществ дипломатической жизни.

Начало мая, листья уже вовсю, тополя дают пух. Москва в мае была, пожалуй, лучшим временем. Он думал об этом без иронии, просто факт. Белые ночи ещё не начались, воздух тёплый, сирень цветёт везде. В прошлом году он видел её у какой-то стены в центре — огромный куст, почти дерево, лиловый. Шёл мимо, остановился. Постоял минуты три, не понимая зачем.

Через месяц всё это будет другим.

Он встал, подошёл к окну. Переулок был тихий в этот час, половина десятого, люди уже по домам. Редкий прохожий, редкая машина. Детский смех откуда-то издалека — двор за домами, дети гуляют допоздна, лето идёт. Обычный майский вечер в обычном городе.

Рихтер смотрел на него и думал о Функе. Они познакомились в тридцать пятом, в Вене. Оба молодые, оба только вошли в систему, оба думали, что делают важное дело. Функ был из аналитиков усидчивый, методичный, умел работать с большими массивами данных, находить связи там, где другие видели хаос. Рихтер работал в поле. Разные склонности, разные методы. Иногда спорили до ночи: что важнее, точная информация или правильная интерпретация. Потом разошлись по разным углам и перестали спорить, только изредка переписывались.

Теперь Функ писал: «Дата определена». И «больше писать не стану».

Значит боится. Значит, понимает, что письма читают. И всё равно написал. Рихтер вернулся к столу, сел.

Три-четыре недели. Может, меньше. Достал блокнот, свой, личный, не официальный. Тот, который сжёг бы при первых признаках неприятностей. Открыл на последней записи — март, после того как Вебер уехал. Карандаш.

Написал: «Май. Дата получена. Функ».

Посмотрел на эту строчку. Потом листнул назад, перечитал записи за несколько месяцев. Он смотрел на эти записи — неровный карандашный почерк, сокращения, которые понял бы только он сам. Работа нескольких лет. Маленькие детали, которые складывались в картину. Картину, которую он нарисовал честно и которую никто не захотел видеть.

Рихтер закрыл блокнот. В кабинете он появился в десять. Секретарь уже был за своим столом аккуратный, свежевыбритый, с утренней почтой разложенной по стопкам.

— Доброе утро, герр Рихтер.

— Доброе утро. Что-нибудь срочное?

— Из управления — запрос по торговым переговорам. И личное — вам, из Берлина.

Личное было от матери. Рихтер убрал в карман, не читая — потом. По торговым переговорам посмотрел быстро: ничего нового, Микоян тянул резину, немцы давили на поставки нефти. Стандартная ситуация, которая продолжалась уже год.

— Когда последний раз делали полный обзор по промышленным объектам?

— В феврале. Плановый квартальный.

— Сделайте ещё один. Сейчас.

— Приоритет?

— Нет. Просто сделайте. К концу недели.

— Хорошо.

Рихтер прошёл в свой кабинет. Закрыл дверь. Сел за стол.

На столе стопка папок. Отчёты за апрель, его собственные записки, переписка с управлением. Всё это он должен был читать, анализировать, писать. Он взял верхнюю папку. Открыл. Производство алюминия рост на восемнадцать процентов за квартал.

Хассель явился сам, просто постучал и вошёл, не дожидаясь ответа.

— Герр Рихтер. Есть минута?

Рихтер отложил папку.

— Есть.

Хассель закрыл за собой дверь. Подошёл к столу, сел напротив без приглашения. В

— Я слышал, вы дали секретарю задание по промышленным объектам.

— Да. Квартальный обзор.

— Внеплановый.

— Да.

Хассель смотрел на него. Без улыбки — впервые за несколько месяцев Рихтер видел его без этой холодной, контролируемой улыбки. Просто смотрел.

— Зачем?

Рихтер помолчал секунду.

— Потому что хочу знать, как изменились объёмы производства за последний квартал.

— Зачем вам это сейчас?

— Это моя работа. Собирать информацию.

— Берлин закрыл вашу линию по стрелковому оружию. Новых заданий не поступало. — Хассель говорил ровно, без нажима. — Что именно вас беспокоит?

Рихтер посмотрел на него. Хассель был неприятным человеком и плохим союзником. Но он был не дурак. И сейчас в его голосе не было обычного надзорного тона — было что-то другое. Может, любопытство. Может, беспокойство.

— Ничего конкретного, — сказал Рихтер. — Общий фон. Иногда полезно смотреть на картину целиком, а не по деталям.

— Что видите?

— Активность растёт. Эшелоны, производство, учения. Не резко — постепенно, месяц за месяцем. Но линия идёт вверх.

— Это значит, что они готовятся.

— Это значит, что они готовятся.

— Берлин считает, что это не имеет значения, — сказал он наконец. — Я читаю те же сводки, что и вы. Берлин считает, что они не успеют.

— Я знаю, что считает Берлин.

— А вы?

Рихтер не ответил сразу. Подумал о том, что у него под рукой папки, записи, всё накопленное.

— Я думаю, что они изменились, — сказал он. — Не так быстро, как нам хотелось бы верить. И не так медленно, как нам удобно думать.

Хассель кивнул. Встал.

— Делайте свой обзор. — Остановился у двери. — Герр Рихтер. Если вы напишете что-то, что Берлин сочтёт излишне пессимистичным…

— Я знаю.

— Хорошо. — Вышел.

Хассель