Роковой год - Роман Смирнов

в апреле, может, семьдесят в мае. Горький строим параллельно, но медленнее там нет своей оснастки, нужно делать такую же, как в Ленинграде. Это ещё четыре месяца сверху.

— Итого?

— Итого к июню в Горьком ничего. К осени может, что-то. А до осени у нас один цех в Ленинграде, который может сгореть, залиться водой или потерять двух ключевых людей и встать.

— Аксель Иванович. Вы мне сейчас говорите: плохо и медленно или плохо и быстро. Третий вариант есть?

Берг чуть наклонил голову.

— Есть. Но дорогой.

— Говорите.

— Разделить. «Светлана» переходит на британскую компоновку, работает два месяца вполсилы — это минус восемь станций. Одновременно в Горький едут не восемнадцать человек, а шестеро — самые опытные, которые могут обучить остальных. «Светлана» проседает ещё на пятнадцать-двадцать процентов, но не падает. Горький учится на британской компоновке, запускается быстрее. К сентябрю у нас два завода.

— Людей где взять под «Светлану»?

— Радиотехнические факультеты. Там каждый год выпуск. Нужно отобрать сейчас, поставить на практику прямо в цех, не ждать диплома. Три-четыре месяца рядом с опытными — это не специалист, но это человек, который умеет паять вакуумный шов. Хватит.

— Ректоры согласятся отдать студентов без диплома?

— Если придёт правильное письмо, то согласятся.

Сталин усмехнулся. Правильное письмо. Из его кабинета все письма обычно правильные.

— Ещё что?

— Оборудование. Нам нужны токарные станки с очень высокой точностью — выше, чем сейчас есть в Горьком. Свои делаем медленно. Можно купить в Германии у нас ещё действует торговое соглашение. Три-четыре станка, это решаемо. Но нужно решать быстро, пока соглашение работает.

Магнетрон 2 часть.

Последние слова Берг произнёс ровно, никакого подтекста, никакой паузы. Просто факт. Пока соглашение работает. Пока между СССР и Германией пакт, торговля, видимость мира. Это не навсегда.

— Сколько времени у нас есть, чтобы сделать заказ?

— Если решение принять сегодня успеем до конца апреля. Это последний разумный срок.

Сталин взял карандаш, постучал по столу. Один раз, два, три. Думал. Восемь станций это примерно двадцать процентов от того, что они рассчитывали поставить к лету. Двадцать процентов это не катастрофа в цифрах. Но каждая станция это участок границы.

— Хорошо, — сказал он. — Переход на британскую компоновку делайте. Шестеро специалистов в Горький когда можете отправить?

— На следующей неделе.

— Студентов — список мне через три дня. По станкам из Германии дайте спецификацию Микояну сегодня. Он знает, как работать с немцами быстро.

Берг кивнул. Записывал в маленький блокнот — коротко, без лишних слов.

— Теперь второй вопрос, — сказал Берг. — Операторы.

— Что с ними?

— Сорок человек на все станции. Я говорил об этом ещё в июне прошлого года. Сейчас у нас около сорока семи — добавили семерых. Нужно пятьсот.

— Знаю.

— Товарищ Сталин. Сорок семь из пятисот это девять процентов. Это значит, что на большинстве станций некому работать. Мы строим, монтируем, а потом некому сидеть у экрана. Или сидит человек, который прошёл двухнедельные курсы и не понимает, что видит.

— Что видит в смысле?

— РУС-2 показывает отметку на экране. Это не точка с подписью «немецкий бомбардировщик». Это засветка, которую нужно уметь читать. Отличать один самолёт от группы. Определить высоту — ещё сложнее, нужен опыт и понимание того, как работает луч в разных условиях атмосферы. Человек за два месяца это не выучит. За четыре возможно…

— Где брать?

— Физики. Математики. Люди, которые умеют читать данные, а не просто нажимать кнопки. — Берг чуть помолчал. — Я написал письмо в несколько университетов ещё в феврале. Ответил один. Остальные, — он выбрал слово, — медлят.

— Почему медлят?

— Потому что я прошу отдать лучших студентов на военную службу. Ректоры понимают: отдадут — не вернут. Лучшие не вернутся в университет, осядут в армии. Это больно для кафедр.

— Кафедрам объясним, — сказал Сергей.

— Если будет письмо из Кремля поймут.

Сталин взял чистый лист, написал несколько строк. Позвонил Поскрёбышеву.

— Александр Николаевич. Письмо в Наркомат просвещения. По подготовке специалистов для радиолокационных служб. Проект у Берга. К вечеру.

Поскрёбышев ответил «есть» и положил трубку. Берг слушал молча.

— Продолжайте, — сказал Сталин.

— Последнее. Связь между станциями и штабами ПВО.

В прошлом году Берг говорил, что нужна прямая телефонная линия от каждой станции в штаб округа. Не через коммутатор. И стандартный протокол передачи данных: не «вижу что-то на северо-востоке», а «отметка, азимут столько-то, дальность столько-то, скорость такая-то».

— Где будут дыры?

Берг убрал листки, достал карту — небольшую, с карандашными отметками. Разложил.

— Вот здесь. — Он показал участок западнее Минска. — Здесь должно быть три станции, будет одна. Здесь две, не будет ни одной. — Ещё один участок, южнее. — Это Прибалтика: там строим, но медленно. Грунт сложный, связь тянуть долго.

— Прибалтика это удар через Литву.

— Я понимаю.

— Что там можно сделать до июня?

— Если дать ещё одну бригаду монтажников и переложить туда три станции из второй линии — можно закрыть один из двух провалов. Второй нет. Там просто нет готовых позиций.

— Монтажников дам, — сказал Сталин. — Три станции переложить — решайте с Тимошенко. Он скажет, где можно взять из второй линии, чтобы первая не просела.

Берг кивнул.

— Есть ещё один вопрос. Неприятный.

— Говорите.

— Операторы, они работают. Но они не отдыхают. — Берг сказал это просто, без жалобы. — График: двенадцать часов у экрана, двенадцать свободны. Но станции работают круглосуточно, и смены нет кем перекрывать. Люди сидят по четырнадцать, по шестнадцать часов. После шести часов у экрана концентрация падает. После десяти человек видит, но не замечает. Пропускает отметки.

— Пропускают?

— Были случаи. Не систематически, но были. Один раз оператор под Ленинградом не заметил группу — решил, что помеха. Оказалось финский самолёт, нарушение границы. Он улетел, мы спохватились через час.

— Финский самолёт это не война.

— Нет. Но если на том же экране появится немецкий бомбардировщик, а оператор двенадцать часов смотрит в точку и не спал нормально трое суток, то результат может быть другим.

Сталин встал, прошёлся к окну. Апрельское небо немного прояснилось, сквозь облака пробивался свет. Во дворе кто-то прошёл торопливо.

— Что можно сделать прямо сейчас?

— Уменьшить смену. Восемь часов максимум. Это значит, что часть станций придётся переводить на сокращённый режим.

— Днём не нужны?

— Нужны. Но риск ночного удара на рассвете выше. Это я могу обосновать по статистике норвежской кампании: немцы атакуют между четырьмя и шестью утра. — Берг помолчал. — Хотя здесь может быть иначе.

— Иначе, — согласился Сталин.

Иначе — это слово, которое он повторял себе уже несколько лет. В той истории всё было так-то. Здесь может быть иначе.

— Сделайте так, — сказал он. — Восемь