Роковой год - Роман Смирнов

километров за двадцать до места дальше шла колея, разбитая тракторами и грузовиками, залитая талой водой. Машина прыгала на ухабах, Власик на переднем сиденье молчал, вцепившись в ручку двери.

Сталин смотрел в окно. Месяц назад стройка в Кунцево, прораб Нефёдов, кирпич и шифер. Теперь завод за Уралом. Тот же метод: приехать, увидеть своими глазами, понять, чего не хватает.

Уральский март не похож на московский. Здесь ещё лежал снег, грязный, осевший, но упрямый. Ели стояли тёмные, тяжёлые. Небо висело низко, серое, без единого просвета.

Завод появился внезапно за поворотом, на краю поля. Вернее, не завод — стройка. Бетонные коробки цехов, некоторые ещё без крыш. Штабеля досок, кучи кирпича, вагончики для рабочих. Дымила труба котельной, единственный признак жизни среди этого хаоса.

— Приехали, — сказал водитель.

У ворот ждали. Человек пять, в телогрейках, в шинелях. Когда машина остановилась, они выстроились неровной шеренгой. Лица напряжённые, бледные от недосыпа. Сталин вышел, поправил шинель. Холод ударил сразу — влажный, пронизывающий, совсем не похожий на московский. Здесь весна ещё не началась.

Вперёд выступил невысокий человек с измятым лицом и красными от усталости глазами. Директор, это было видно по тому, как остальные чуть подались назад, уступая ему место.

— Товарищ Сталин. Директор завода Миронов. Рады приветствовать…

— Показывайте, — сказал Сталин. — Без церемоний.

Миронов кивнул, повёл к цеху — тому, у которого была крыша. Внутри пахло машинным маслом, сваркой, сырым бетоном. Станки стояли рядами, между ними зияли пустые места, как выбитые зубы. Рабочие оглядывались, но не останавливались. А в центре цеха, освещённый лампами, стоял грузовик.

Сталин подошёл ближе. Машина была страшненькая. Другого слова не подберёшь. Кабина без дверей, только брезентовые клапаны на ремнях. Крылья из тонкого железа, кое-где уже помятого. Борта деревянные, грубо сколоченные. Фары — одна, вместо двух.

Но она была. Существовала. Стояла на четырёх колёсах.

— Первая машина, — сказал Миронов. Голос у него был хриплый, севший. — Собрали вчера ночью. Двигатель от ЗИС-5, упрощённый. Коробка тоже. Рама усиленная, для наших дорог.

— Ездит?

— Ездит. Сто двадцать километров на испытаниях. Без поломок.

Сталин обошёл машину, провёл рукой по борту. Дерево было сырое, занозистое, пахло смолой.

— Почему без дверей?

— Экономия металла. — Миронов подошёл ближе. — Листовая сталь идёт на более важные нужды. Для кабины не хватает. Временное решение, пока не наладим поставки.

— Временное, — повторил Сталин. — Водители замёрзнут.

— Тулупы выдаём. И валенки. — Миронов замялся.

Сталин посмотрел на него. Невысокий, лысеющий, лет сорока пяти. Руки в мозолях — директор, который сам стоит у станка, когда не хватает людей. На таких держалось всё и здесь, и в Москве, и везде.

— Сколько в месяц?

— Сейчас — двенадцать. — Миронов опустил глаза. — Мало, я знаю. Оборудование ещё не всё установлено. Людей не хватает. Жильё строим параллельно с производством — бараки, землянки…

— К лету?

— Пятьдесят. Если дадут рабочих и комплектующие.

— К осени?

Миронов помолчал, считая в уме.

— Сто. Может, сто двадцать. Это предел на первый год. Потом, когда достроим второй цех…

— Сто к осени, — сказал Сталин. — Что для этого нужно?

Миронов переглянулся с человеком рядом — худым, в очках, с чертёжным тубусом под мышкой. Главный инженер, видимо.

— Люди, — сказал инженер. — Станочники, сварщики, сборщики. Минимум триста человек, лучше пятьсот.

— Моторы, — добавил Миронов. — Мы собираем из того, что привезли с основной площадки. Запас на тридцать машин. Потом встанем.

— Шины, — сказал кто-то сзади. Сталин обернулся — пожилой мужчина в промасленной телогрейке, лицо тёмное от въевшейся грязи. — Резина. Её нет. Собираем по всему Союзу, хватает впритык.

— Кто это?

— Начальник снабжения Фёдоров, — представился мужчина. — Каучук синтетический обещали к лету. Пока ни грамма.

Сталин кивнул. Каучук. Он помнил эту проблему из той истории, из этой. Американский каучук шёл морем, долго и дорого. Синтетический делали в Воронеже, но мощности не хватало. Шины были узким местом, и останутся им ещё долго.

— Что ещё?

Миронов помолчал, потом решился.

— Жильё, товарищ Сталин. Люди живут в бараках, в палатках, в землянках. Морозы до минус тридцати. Уже похоронили четверых — пневмония. Если хотим, чтобы работали нужны тёплые дома.

— Лес рядом.

— Лес есть. Пилорамы нет. Точнее, есть одна, на весь район. Очередь на три месяца.

В той истории эвакуацию начали в июле сорок первого. Под бомбами, в панике, с потерями. Станки грузили в эшелоны, которые расстреливали немецкие самолёты. Люди ехали в товарных вагонах, без еды, без воды. Умирали в дороге.

Здесь он приказал начать раньше. Не полную эвакуацию — дублирование. Построить резервные площадки, перевезти часть оборудования, обучить людей. Чтобы когда война придёт, а она придёт, было куда отступать.

Двенадцать грузовиков в месяц. Капля в море. Армии нужны тысячи — возить снаряды, возить раненых, возить продовольствие. Двенадцать это ничто. Но это начало.

— Пилораму получите, — сказал он. — Через две недели. И людей. Напишите, сколько нужно — точные цифры, специальности. Отдадите моему секретарю перед отъездом.

Миронов кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на надежду. Или на облегчение.

— Машину можно посмотреть в работе? — спросил Сталин.

— Конечно. Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Они вышли из цеха. Грузовик выкатили на площадку перед воротами — неровную, залитую лужами, с колеями от гусениц. Водитель — молодой парень в ватнике — залез в кабину, завёл мотор. Двигатель чихнул, заворчал, выпустил облако сизого дыма.

— Можно я? — спросил Сталин.

Миронов заморгал.

— Вы… сами?

— Сам.

Водитель вылез, уступая место. Сталин поднялся в кабину, сел за руль. Сиденье было жёсткое, пружины торчали сквозь обивку. Ветер задувал сквозь брезентовые клапаны вместо дверей. Пахло бензином и сырым деревом.

Он выжал сцепление, включил первую передачу. Машина дёрнулась, поползла вперёд. Руль был тугой, тяжёлый — гидроусилителя нет, да и откуда ему взяться. Переключил на вторую. Грузовик набрал скорость, затрясся на колдобинах.

Он проехал метров пятьдесят, развернулся, вернулся обратно. Выключил мотор, посидел секунду, положив руки на руль. Машина была так себе. Честно говоря, хуже, чем он ожидал. Неудобная, холодная, примитивная. До немецких «Опелей» как до луны. Но она ездила. Её можно было производить здесь, за Уралом, где не достанут бомбы. Её можно было чинить в полевых условиях, без запасных частей проволокой, молотком, такой-то матерью.

Он вылез из кабины, подошёл к Миронову.

— Пойдёт, — сказал он. — К осени сто штук. Не меньше. Проверю лично.

Миронов выдохнул. Кажется, он не дышал всё время, пока Сталин был за рулём.

— Сделаем, товарищ Сталин.

— Я знаю.

Он протянул руку. Миронов пожал сухая ладонь, твёрдая, в мозолях и машинном масле. Рукопожатие короткое, крепкое.

— Одно ещё, — сказал Сталин. — Как называется машина?

— Пока