Осколки миров - Кутрис

моего времени показался бы игрушкой. Три исполинских многоколесных монстра, больше похожих на скрещенные с товарными вагонами локомобили, стояли, низко урча. Их мощные бока лоснились в отсветах багрового неба. От них исходил сдержанный рокот и едкий запах солярного масла.

Первые два взвода уже проворно, с отлаженными движениями ветеранов загружались в темные чрева кузовов. Наш, под недремлющим оком фельдфебеля Вебера ринулся к одному из них. Ян толкнул меня в спину:

— Не зевай, Петр!

Мы забрались в кузов. Внутри было тесно, темно и пахло горючим, пылью и потом. Я прижался спиной к холодному металлу борта, чувствуя, как под ногами с глухим гулом ожила стальная махина. Мир за бортом поплыл, и форт «Зигфрид» начал отдаляться, превращаясь в угрюмый силуэт на фоне пылающего горизонта.

Я с одобрением отметил, что с десяток моих новых сослуживцев, не дожидаясь команд, взвели затворы и пристроились к специальным прорезям в бортах, напоминавшим бойницы. Их движения были выверенными и привычными.

И тут моё внимание привлекла странная деталь. У некоторых из них на головах красовались не то шлемы, не то очки, из которых торчали массивные неуклюжие цилиндры. Эти странные приспособления, похожие на половину крупного бинокля, придавали их силуэтам в полумраке кузова совершенно фантастический, почти инопланетный вид.

Ян, заметив мой взгляд, коротко пояснил, крича сквозь рёв двигателя:

— Это чтобы в ночи видеть. Как кот! Ни одна тварь из Степи не ускользнёт!

Мысленно я попытался осмыслить это. Видеть в темноте? Подобные идеи существовали и в моё время, но лишь в теории, как несбыточная мечта разведчиков. А здесь — вот они, эти устройства, уже ставшие обыденной частью экипировки. Да и винтовки у некоторых солдат отличались от моей. У нескольких винтовок я заметил оптические приборы, только гораздо меньших размеров, виденных мной в журналах, а у некоторых под стволом имелись какие-то толстые утолщения.

Минут через пятнадцать тряски, от которой, казалось, каждую кость в теле выбьет из сустава, грузовик с шипящим стоном затормозил. Едва колёса перестали крутиться, как по кузову застучали ладони и раздались отрывистые, как выстрелы, команды на немецком.

Ян, сидевший рядом, тут же зашептал мне, будто связной в разведке:

— Готовься! Сейчас щёлкнут запоры… По команде «Раус!» — прыгаем и бегом строиться, интервалы — один шаг! Не кучковаться!

Внутри всё сжалось. Гулкий стук собственного сердца заглушал рёв мотора. В полумраке я видел, как ветераны уже вскочили в полусогнутой стойке, ухватившись за винтовки. Их лица были обращены к заднему борту. В их движениях не было ни суеты, ни страха. Только холодная отлаженная готовность.

Щёлчок замка прозвучал оглушительно громко. Борт с грохотом упал, и внутрь хлынул холодный, пахнущий гарью и пылью воздух Степи, окрашенный зловещим багровым отсветом.

— RAUS! — прорычал чей-то голос снаружи.

И тёмная масса людей разом хлынула наружу, в кромешную тьму, навстречу неизвестности.

Рёв двигателей стих, заглушенный всепоглощающим оглушительным гулом бушующего огня. Мы высыпали из грузовиков и замерли, парализованные открывшимся адским зрелищем.

Прямо посреди безжизненной степи, словно смертельно раненная стальная птица, пылало нечто немыслимое. Это были, по всей видимости, обломки самолёта, раза в три больше тех, что я видел в Гатчине, и несравнимо меньше того, что увидел, уже находясь здесь. Фюзеляж, на котором угадывалась черная надпись на некогда серебристом корпусе — «Canadian Pacific Airlines», был разорван надвое, и из его вспоротой утробы вырывались ослепительные языки пламени, бьющие до самого неба. Огромные крылья, одно из которых неестественно выгнулось, упираясь в землю, еще светили яркими светильниками, а вот многочисленные иллюминаторы корпуса горели не электрическим, а дьявольским светом, пожирающим всё изнутри.

— Канадские тихоокеанские воздушные линии, — практически сходу я перевел смесь французских и латинских слов.

Воздух дрожал от немыслимого жара. Пахло гарью, расплавленным металлом, едкой химической вонью авиационного топлива и… сладковато-приторным, отвратительным запахом, от которого сводило желудок. Последние крики тех, кто заживо сгорел в этой железной гробнице, смолкли еще до нашего прибытия.

— Gott im Himmel… — кто-то прошептал позади меня. И в этом шёпоте был не только ужас, но и потрясение от размера самолета, от которого веяло ледяным дыханием будущего.

Мы стояли, вооружённые до зубов сталью XX века и были абсолютно бессильны перед лицом этого призрака из грядущего, этой агонии, вырванной из иного времени.

Фельдфебель Вебер, его лицо было искажённо в зловещем танце огненных теней, проревел, пытаясь вернуть нас к реальности:

— Erster und dritter Zug! Sperrt den Umfang ab! Zweiter Zug! Löscht das Feuer!

Ян, не глядя на меня, бросил отрывистый перевод, его голос был сдавлен и сух:

— Первый и третий взвод! Оцепление по периметру! Второй взвод, попытайтесь потушить пожар!

Не успел Ян закончить, как фельдфебель отдал еще один приказ, отправив наше отделение на охрану грузовиков. Повинуясь его приказу, я вместе с моими новыми товарищами остался у грузовиков. Остальные принялись занимать круговую оборону от неведомой опасности, которая может таиться в ночи. Краем глаза заметил, что бойцы первой роты облачаются в какие-то блестящие одежды, внешне становясь похожими на ныряльщиков в громоздких скафандрах. Они вооружились красными цилиндрами, которые хоть и были не совсем похожи на виденный мной в Петербурге конус «Лорантина», но ничем иным, нежели огнетушителями, они быть не могли.

Залитый пеной остов как-то неожиданно быстро потух, и пламя сменилось сероватым дымом. Прошло ещё около получаса. Жар от потухшего пожара почти спал, сменившись удушливым смрадом гари и тления. Мы стояли в оцеплении у грузовиков, время от времени наблюдая за происходящим у самолета, когда где-то левее, в кромешной тьме Степи послышался нарастающий гул. Не как у наших грузовиков, а другой, более высокий и визгливый. Я инстинктивно вжался в плечи, ожидая выстрелов или хотя бы короткой команды «в укрытие», но вместо этого от рядом стоящего солдата к другому пронеслось странное гортанное слово: — Нумаден!

И если оно означает, что и её французская товарка, то пожаловали кочевники.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв множества двигателей. Я пригнулся ниже, вжавшись в приклад винтовки.

— Ян, что это ещё за кочевники? — громко прошептал я, стараясь перекрыть нарастающий шум. — Гунны, что ли? Или монголы?

Рыжий, не отрывая взгляда от темноты, на мгновение задумался, подбирая слова.

— Ни те и не другие, — наконец выдал он, и в его голосе сквозила странная смесь опаски и любопытства. — Они сами себя «Нумаденами» зовут. Как цыгане, понимаешь? Только цыгане по странам кочуют, а эти по степи от поселения к поселению шныряют повсюду. Как шакалы высматривают, что нового провалилось. Собирают всё, что плохо лежит: технику, еду, людей… С ними