Егерь. Прилив - Николай Скиба

глядя на Нику. — И не герой. Мой отец бил меня, чтобы я не привязывался к зверям. Прижигал раскалённым прутом, когда я спрятал раненую птицу. Забрал моего первого щенка и продал, потому что я его любил. И знаешь что? Он был прав. Привязанность — слабость. На арене слабость убивает.

Наступила небольшая пауза.

— Но Кира научила меня другому. Что привязанность — это не слабость. Это единственное, ради чего стоит жить. И когда она умерла — я решил: больше никогда. Больше не привяжусь.

Раннер открыто посмотрел на Нику.

— А потом увидел тебя. Девочку с чёрными венами, которая смеётся, когда ей больно. Так же как Кира.

— И твоя маска треснула к чертям, — закончил я холодно.

Ника смотрела на него. Глаза были мокрые, но она не плакала. Мы оба видели детскую честность одновременно со взрослой болью.

— Я не Кира, — сказала она.

— Знаю.

— И я не хочу, чтобы ты умирал за меня!

— А я не спрашиваю разрешения. — Раннер улыбнулся. — Я просто знаю, каково это — когда всем плевать. И решил, что мне будет не плевать чуть больше, чем на одного человека.

Ника открыла рот… и закрыла.

Потом подвинулась ближе к Раннеру — просто сократила расстояние на полметра — и уставилась на море. Шовчик переполз ближе и положил морду ей на ногу.

Я тихо сидел. Лишний в разговоре, который был явно не для меня. Но нужный — потому что без свидетеля такие вещи проще спрятать обратно, засыпать смехом и забыть. А они не должны быть забыты.

Раннер повернулся ко мне.

— Единение, которое ты видел на арене, — сказал он деловым тоном, будто предыдущего разговора не было. — Два, может три раза. Потом я остаюсь внутри Инферно навсегда. Серебряных прядей в его гриве станет больше, чем золотых, и Раннер перестанет существовать. Останется только лев с человеческой памятью.

— Ты говоришь об этом так спокойно.

— Я давно перестал бояться смерти. Я боюсь другого — не успеть.

Он кивнул на Нику. Девочка делала вид, что не слушает, но пальцы на повязке замерли.

— Не успеть — что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Вытащить тебя, малая. Из этой чёрной дряни в венах. И эту Альфу Жизни вытащить, которая тебя жрёт изнутри. Вытащить — и посмотреть, какой ты будешь, когда перестанешь умирать.

Ника долго молчала. Потом — тихо, почти неслышно сказала:

— Красивой. Мика говорил, что я буду красивой.

Раннер положил руку ей на макушку. Огромная ладонь на тёмных волосах. Девушка не отстранилась.

— Мика был прав.

Инферно поднял голову и тихо заворчал. Он смотрел на Нику. Серебристые пряди в его гриве мерцали.

Я встал. Тихо, чтобы не ломать момент.

Ещё один человек, готовый умереть за кого-то. Как-то многовато их рядом.

* * *

Рынок Семи Хвостов в утренние часы уже был переполнен.

Торговцы раскладывали товар, перекрикиваясь через проходы, грузчики тащили ящики с клетками, из которых доносились шипение и скрежет когтей.

Пахло жареным мясом, серой, кислотой от ядовитых желёз и сладкой алхимией, а может свежей кровью, которую сливали в глиняные чаны у мясных рядов.

Стёпа шёл, закинув мешок на плечо, и ухитрялся здороваться с каждым встречным. Кивал грузчикам, подмигивал торговкам — одна, смуглая, с серебряными серьгами, показала ему язык и спрятала улыбку за прилавком. Боец ухмыльнулся и пошёл дальше, насвистывая.

За ним двигался Григор. Великан шёл через толпу, как ледокол через льдины, и толпа расступалась от масштаба. Если рядом с великаном идёт человек на цепи — ох уж и не прост этот великан.

Моран шёл за Григором, как тень. Худой, с запавшими глазами, в лохмотьях того, что когда-то было одеждой друида.

Цепь тянулась от его запястий к кулаку великана. Друид Тени не поднимал головы и не сопротивлялся. Переставлял ноги, глядя в камень под ногами — каждый шаг давался ему с трудом. Без сил Сайрака в теле почти не осталось энергии.

На них оглядывались. Островитяне привыкли ко многому, но пленник на цепи, которого тащит великан с топором — это и для Семи Хвостов было в новинку. Один старик у прилавка с чешуёй сплюнул им вслед и что-то пробормотал.

— Весёлый тут народ, — заметил Стёпа, останавливаясь у прилавка с вяленым мясом. — Две порции, пожалуйста. И сыр, если есть. Есть? Отлично. Григор, ты будешь?

Великан не ответил. Смотрел на прилавок с выражением человека, который думает о чём-то далёком и тяжёлом.

Стёпа заплатил, сунул мясо и сыр в мешок и двинулся дальше. У прилавка с наконечниками остановился — покрутил в руках рог грифонокраба, оценил баланс, вбросил монету и забрал.

— Слушай, Григор, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты теперь правда за Жнецов говоришь?

— Роман был лидером двадцать лет, — наконец сказал Григор каменным голосом. — Подобрал меня, когда я был никем.

Стёпа повернулся. Великан говорил, глядя на Морана.

— Роман научил меня, что сила без головы — это просто мясо для чужих мечей. Двадцать лет учил. Крикнул за всё время два раза — и оба раза я заслужил. Остальное — тихим таким голосом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Григор дёрнул цепь. Моран пошатнулся, но не поднял головы.

— Когда он пошёл освобождать Альфу Огня — он знал, что не вернётся. Сказал мне: «Григор, если не вернусь — деревня на тебе.» Я ответил: «Вернёшься.» А он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Стёпа молчал. Вокруг шумел рынок — торговцы кричали, звери рычали в клетках, грузчики ругались, но вокруг Григора тишина стояла такая, что казалось, камни слушают.

— Он пожертвовал собой не ради Альфы, — продолжил Григор. — Ради будущего, понимаешь, Стёп? Прилив приходит — а защитить некому. Роман это знал. И пошёл, чтобы у всех был шанс.

Отшельник повернулся к парню.

— Теперь кто-то должен довести его дело до конца.

— Макс? — нахмурился Стёпа. — Классно твой Роман всё решил.

— Я не хотел этого…

— А точно не хотел? — спросил Стёпа.

Григор посмотрел на него так, будто парень спросил что-то на другом языке.

— Точно? — повторил он. Слово прозвучало чужим в его рту. — Не в этом дело, парень. Дело — в «надо». Роман не хотел умирать. Он хотел вернуться в деревню, сесть у очага и напиться вишнёвой настойки.

Моран на цепи впервые за всё утро поднял голову. Григор это заметил — огромная рука сжала цепь крепче.

— А ты смотри в землю, чёртов ты идиот, Моран, — сказал великан тихо, без злости. — Ты своё «надо» уже сделал. За тварь, которая тебя выбросила, когда ты стал не нужен.

Моран опустил