Осколок "Зеркала" - Артём Март

— Что? А о чем мне еще думать⁈ — Саша указал на Хаджи. — Он приперся сюда, к нам, хотя еще утром чуть не продал тебя душманам! Ну и что, что он вписался за нас? Он…

— Он уже поплатился, — перебил я Сашу. Голос мой звучал спокойно, но холодно. — Он потерял все, что у него было. Все, чем он гордился. И что теперь? Пристрелишь его как собаку? Ну давай. Стреляй.

Саша замер на месте. Обиженно надулся и зыркнул на Хаджи волком.

— Стреляй, чего ты?

Он не ответил. Отвернулся. Я вздохнул. Заговорил уже без прежнего холода в голосе:

— Пойми, Саша. Он отстрелянный патрон. Все. И он все потерял.

Я глянул на Хаджи.

— Наше доверие тоже, — продолжил я. — И обратно его не вернешь.

Хаджи поджал губы. Сглотнул.

— У нас есть дела поважнее него, — тихо добавил я.

Саша вздохнул тоже. Тоже наградил Хаджи тяжелым взглядом.

— Ты… Наверное, ты прав. Извини… Просто… Просто я…

— Нормально все, — я хлопнул Сашу по плечу. — Нормально.

— Ты прав, Дагдар, — внезапно встрял Хаджи. Он пытался говорить уверенно, но голос его подрагивал.

Мы с Сашей почти синхронно обернулись.

— Я совершил ошибку, — продолжал Хаджи. — Большую ошибку. Но вернулся я не для того, чтобы вымаливать прощение.

С этими словами Хаджи Абдулла приосанился и даже приподнял подбородок.

— Я пришел сюда, чтобы погибнуть в бою. Погибнуть, защищая свой дом. И единственное, чего я прошу у тебя — позволить мне это сделать. Больше ничего.

Я промолчал. Вместо ответа глянул сначала на Сашу. Потом на Фокса, ждавшего неподалеку. Снова на Хаджи.

— Так иди. И погибни, — пожал я плечами.

Хаджи нахмурился. Но кивнул.

— Но драться среди моих людей ты не будешь, — добавил я.

Повисла тишина. Хаджи смотрел на меня. Я смотрел на него.

— Инша Аллах, — тихо бросил Хаджи.

Потом он наклонился. Наклонился медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Поднял винтовку. Закинул ее на плечо. Потом глянул на меня. Хотел что-то сказать, но не нашел слов. Просто сжал челюсть. Просто развернулся. И пошел.

Он уходил по переулку, туда, откуда до сих пор доносились отголоски далекого боя. Спина его оставалась прямой. Шаг стал тяжелым. Винтовка застыла на плече. Он не оглядывался. Он знал, что, скорее всего, больше никогда не увидит нас. Что его дом — больше не его дом. Что его имя — больше не его имя.

Мы смотрели ему вслед. Саша стоял рядом. Смотрел на Хаджи так, будто бы не мог оторвать от него взгляда. Словно бы образ этого человека зачаровал его. Фокс опустил автомат. Афганцы переглянулись. Рашид что-то тихо сказал на дари, но никто ему не ответил.

— Идем, — сказал я, прерывая всеобщее молчание. — У нас еще есть дела.

Мэддокс сидел, привалившись спиной к дувалу и тяжело дышал.

Воздух был горячим и пыльным, он обдирал горло и не приносил облегчения. Плечо ныло тупой, изматывающей болью. Он прижимал к нему ладонь и почувствовал, как повязка под одеждой снова промокла.

Открылась старая рана.

Рядом, на корточках, сидел пулеметчик.

Единственный, кто остался в живых, он был немолод, с седой щетиной на подбородке и глубокими морщинами у глаз. Его пулемет лежал на земле. Моджахед глубоко дышал и что-то бормотал себе под нос. Мэддокс не понимал слов. Он и не пытался. Ему было плевать, что говорит этот человек.

Он думал о том, что все пошло к чертям.

Засада, которую он так тщательно готовил, провалилась. Его люди мертвы. Снайпер — отличный стрелок, которого тренировали в Пакистане, — валяется на крыше с дыркой в голове.

Штурмовики остались лежать в пыли. А он сам, майор Мэддокс, сидит в каком-то вонючем переулке с последним выжившим душманом и не знает, что делать дальше.

Пулеметчик вдруг заговорил громче.

Он указывал рукой куда-то в сторону, откуда они пришли, и его голос прозвучал настойчиво. Даже слишком.

Мэддокс поднял голову и посмотрел на него. Дух говорил быстро, проглатывал слова, и Мэддокс не понимал ничего.

— Заткнись ты, — сказал он тихо.

Пулеметчик не замолчал. Он продолжал говорить, и теперь в его голосе появились требовательные нотки. Он указывал то на пулемет, то на переулок, то на Мэддокса. Казалось, он предлагал что-то. Может, вернуться. Может, прорываться с боем. Или высказывал еще какую-нибудь «гениальную» идею.

— Заткнись! — повторил Мэддокс громче.

Дух не слушал. Он встал.

Теперь он стоял над Мэддоксом и говорил сверху вниз. Его лицо было злым. Он тоже был на пределе. Он тоже потерял своих. И теперь перед ним сидел чужак, который не понимал ни слова и не хотел слушать.

Мэддокс смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, темная и неуправляемая.

Этот человек спорил с ним. Этот унтерменш, этот расходный материал, которого он с самого начала считал пушечным мясом, смел указывать ему, что делать. Смел требовать. Смел говорить на своем собачьем языке, которого Мэддокс не понимал и не хотел понимать.

Мэддокс резко встал.

Пулеметчик не отступил. Он стоял на месте и продолжал говорить. Его голос стал громче, он почти кричал.

Мэддокс смотрел на него и видел только открывающийся и закрывающийся рот. Слышал только этот бессмысленный, раздражающий поток звуков.

— Да заткнись ты нахер! — рявкнул он.

Пулеметчик вдруг тоже закричал.

Теперь они оба кричали друг на друга на двух разных языках, и никто никого не слышал. Мэддокс видел, как блестят глаза духа, как дергается его кадык, как брызжет слюна с губ. Он видел его лицо, перекошенное злостью.

И что-то внутри него щелкнуло.

Пулеметчик потянулся к оружию. Может, он просто хотел поднять пулемет и уйти. Может, хотел показать, что Мэддокс ошибся. Может, в нем просто взыграла гордость. Мэддокс этого не знал. Он увидел движение — резкое и угрожающее.