Фантастика 2026-99 - Алексей Викторович Широков

– Ты как сюда попал?! – сходу грозно насел он на меня, добавив для острастки пару ласковых. – Это закрытая территория, и посторонним сюда нельзя. Сейчас вызову охрану, и они тебя выкинут взашей…

В общем-то, понять его реакцию было нетрудно, ведь сейчас перед ним стоял не хорошо одетый, уверенный в себе чародей, да к тому же глава пусть маленького, но гордого клана, а растерявшийся от гнева столь важной фигуры, неопрятный и чумазый вчерашний подросток с грязными коричневыми волосами. Нарушитель, незнамо как пробравшийся на подотчётную ему территорию и вообще подозрительная личность, да ещё и с каким-то замотанным в не очень чистую тряпку пухлым свёртком подмышкой.

Нет, я не обучился внезапно чарам наложения иллюзий или полного преображения. Просто на безлюдном пустыре слегка замаскировался, дабы поменьше походить на богатенького вьюношу, коим предстал перед помощником распорядителя. Последний, собственно, и продемонстрировал мне, что встречают здесь по одёжке, а за любые вопросы и услуги с богатых посетителей принято драть ну очень нехилые деньги. В общем-то, логично, это торговые люди, и у них соответствующая психология из разряда: «Время – деньги, а всё, что можно продать – товар!» И я бы заплатил, дабы ускорить процесс… если бы сидевший в конторке парень не заломил поистине конскую цену только за то, чтобы он уговорил начальника, «очень занятого человека!», хотя бы переговорить со мной. Сколько же захочет последний я даже спрашивать не стал, заранее уверенный, что обойдётся мне это в стоимость чугунного моста для паровиков!

Впрочем, там, где нельзя мытьём – всегда реально достичь цели катаньем. Набрав на пустыре грязного снега с сажей и грязью, качественно вымазал свои пароциклетные штаны и тёплые сапоги, так что Клару, которой придётся всё это чистить, явно хватит удар в столь молодом возрасте. Ездовую куртку, как и плащ с портупеей и подсумками, аккуратно сложил и смотал вокруг своего меча, обернув получившуюся скатку честно сворованной скатертью со стола из конторки, предварительно придав нужную степень свежести и белизны. На себя же нацепил трофейную кожанку, отобранную давеча у бандюка.

Сложнее всего пришлось с белыми волосами, однако тут на помощь пришло содержимое стандартного студенческого набора для чародеев. Так называемая бомбочка-слепуха содержала похожую на жирную пудру чёрную алхимическую смесь, не являющуюся порохом и детонирующую не от огня или электрического разряда, а от сильного удара. Особо вредной она также не являлась, а потому шансов сразу же облысеть я не имел и, разломав обе имеющиеся у меня штуки, тщательно натёр ими шевелюру, из-за чего в зеркальце она приобрела мерзкий зелёно-коричневый оттенок несвежей фекальной массы. Руки, протёртые после этого снегом с мерзкими чёрными ободками под ногтями, также теперь являли собой жалкое зрелище, ну а подчистив лицо от случайных мазков, я приобрёл нужную степень чумазости и был готов к последующему лицедейству.

Не фонтан, конечно, да и я гримёр не из великих… Но для зимних сумерек, да и если на свету не приглядываться – сойдёт.

– Дядька! Да ты не ругайся! – жалобно вставил я, прерывая гневную тираду обличённого властью над складами козлобородого, – Не вор я! Я работать пришёл! К купчине одному – тятя говорил, он лабаз тут держит и меня всяк-непременно примет. Тятя меня и направил, и благословил! Я как на этот… вокзвель приехал, так сразу ж суды!

– «Суды»! – зло передразнил меня мужик. – Ты как на территорию попал, «работник»?!

– Тык эта-а-а, – протянул я, подражая посадским недорослям, попадавшим в мою родную Нахаловку, а также той наивности, которую демонстрировала Алёнка при нашей первой встрече. – Прошёл. А чё? Тятя говаривал, попервой в хату небольшую зайти. Там, мол, главный сидит, он всё скажет. Ну, дык, я зашёл, а тама пуста. Я и пошёл купчину искать!

– У!!! Гришка… – дальнейший набор красочных ругательств явно касался встреченного мною клерка, помощника распорядителя, оказавшегося пьяницей, гулякой, лоботрясом, разгильдяем и вообще дурной личностью, которая сбежала в трактир и забыла закрыть подотчётное помещение. – И что? Охрана тебя вот так пропустила?

– Тык, а чё меня не пущать-та? – вполне натурально удивился я. – Я ж чай не вор какой, работать пришёл. Мне бы только купчину найти!

– Как зовут? – зло рыкнул мужик, на скулах которого проступили едва видимые в неверном свете красные пятна, а глаза натурально метали молнии.

– Дык эта-а-а… Никакий Похабыч мы! – гордо брякнул я первое, что пришло в голову, потому как, к своему стыду, эту важную часть легенды банально забыл придумать. – Из Колымок! Знашь, дядя, кака у нас по осени клюква…

– Плевать я хотел на то, как тебя зовут, и какая там у тебя клюква, дубина ты стоеросовая, – заорал он уже на всю улицу. – Купца твоего как зовут?!

– А-а-а… Э-э-э, – протянул я, вроде как мучительно шевеля мозговыми извилинами, а затем состроил умилительно глупое выражение лица и полез во внутренний карман, откуда извлёк многократно сложенный грязный потёртый листок и ткнул им чуть ли не в длинный нос козлобородого. – Ота!

– Что это? – презрительно скривил губы мужик, брезгливо, двумя пальцами взяв бумажку.

– Тык эта! Росписка купчины того! Он тяте должен остался, аж писят рублёв, куртку вот выдал есчё из товаров своих! Глянте какая хорошая, качественная! С кырылышком! – радостно заявил я и завертелся, со всех сторон демонстрируя свою одёжку. – Тятя с плеча свого отдал, да носить велел, сказал, что, как увидит меня в ней благодетель наш, так сразу узнает! Обворовали его лабаз тогда. Уж года полтора-два вроде бы. Вот и не смог тяте заплатить. А имя я забыл, покуда в Москву ехал. Но там точно написано должно быть!

– Ты сам вообще эту расписку читал? – с лёгкой ухмылкой и презрением во взгляде процедил мужик, не проявив совершенно никакого узнавания относительно моей одёжки, да и на напоминание об обнесённом лабазе не отреагировав.

А так, естественно, я читал эту «расписку», более того, сам и написал, прямо в их же конторке, вырвав чистую линованную бумажку из первой попавшейся амбарной книги и воспользовавшись их же зелёными чернилами. А потом ещё старательно состарил, помяв и потерев о стол, попачкал о разные не очень чистые поверхности, и засалил, протерев ей собственные подмышки. Дабы придать «важной бумаге» лёгкое непередаваемое амбре