"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

— Возможно, препарат подействовал иначе, чем рассчитывал Бити. Может быть...

— Подожди, — оборвала её Китнисс.

Это не было просьбой. Это был приказ, не терпящий возражений.

Она не отрывала взгляда от его лица, вглядываясь в сомкнутые веки и в грудную клетку, которая едва заметно вздымалась, словно под грузом невидимых камней.

«Ты там. Я чувствую, что ты всё еще там. Возвращайся ко мне».

***

Его рука едва заметно вздрогнула. Пальцы, до этого безжизненные и холодные, слабо шевельнулись и сжались вокруг её ладони — едва ощутимо, но это было осознанное движение.

Затаив дыхание, Китнисс вскинула взгляд на монитор. Мертвенная линия вдруг ожила, расцветая пиками: десять ударов, пятнадцать, двадцать, тридцать...

Аврелия в то же мгновение оказалась у стола, её движения стали стремительными и точными:

— Он возвращается. Пульс стабилизируется.

Теперь грудь Пита вздымалась не призрачно, а глубоко и уверенно. Вдох, выдох — мерный ритм живого человека. Его веки мелко задрожали, словно он пытался прорваться сквозь вязкую пелену сна.

Китнисс крепче сжала его ладонь, стараясь передать ему всё свое тепло.

— Пит... Я здесь. Вернись ко мне.

***

Он открывает глаза.

Медленно, с неимоверным усилием, словно его веки налились свинцовой тяжестью. Расширенные зрачки блуждают в пустоте, не в силах сразу сфокусироваться на реальности, но мгновение спустя они находят её лицо.

И в этом взгляде она видит его — настоящего. Не искаженное программой отражение, не кровавый отблеск «красной волны» и не зияющую пустоту, а Пита. Того самого, который вернулся.

Его губы беззвучно шевелятся. Сначала из груди вырывается лишь глухой хрип, но затем он преобразуется в едва различимый шепот:

— Я... тебя... не?..

— Нет, — отзывается Китнисс, и на этом коротком слове её голос окончательно надламывается. — Нет. Ты меня не убил.

Он бессильно смыкает веки. Из-под ресниц выступают слезы и медленно скатываются к вискам, прочерчивая влажные дорожки на его бледной коже.

Аврелия тем временем сосредоточенно проверяет показатели на приборах: пульс, давление, температуру.

— Состояние стабилизируется. Сердце возвращается к нормальному ритму, температура тела растет. Он выкарабкался.

Но Китнисс не слышит слов врача. Весь её мир сузился до этого стола, до Пита, который лежит перед ней — измученный, но живой.

***

09:12. Медицинский блок, палата.

Возвращение к жизни происходило фрагментарно, по частям.

Сначала проявились звуки: назойливый, монотонный писк монитора и чьи-то голоса — далекие, приглушенные, словно доносящиеся из-под толщи воды. Мягкие, осторожные шаги по линолеуму едва тревожили воцарившуюся тишину.

Затем вернулись ощущения. Конечности налились свинцовой тяжестью, будто к рукам и ногам привязали невидимые гири. Глубоко в костях засел холод, который отказывался отступать, и лишь тепло чьей-то ладони, бережно сжимавшей его пальцы, дарило надежду на спасение.

Пит открыл глаза.

Белизна потолка, матовые плафоны ламп, стерильный, безжизненный свет медицинского отсека. Всё это было до боли знакомым. Он уже бывал здесь — после побега из Капитолия, после первых приступов хайджекинга, после дюжины тех мгновений, когда его тело или разум предательски отказывали.

И над всем этим — её лицо. Совсем рядом, склонившееся над ним. Волосы растрепались, выбившись из привычной косы; глаза покраснели и опухли от слез.

Китнисс.

***

Он пытается заговорить, но гортань скована сухостью, а язык стал непослушным и тяжелым. Из груди вырывается лишь надтреснутый хрип:

— Я... тебя... не?..

Он не находит сил, чтобы закончить фразу — дыхание обрывается. Но ей не нужны слова. Она всегда понимала его беззвучно, на уровне едва уловимых жестов и взглядов.

— Нет, — отзывается она. Её голос звучит глухо и надрывно, в нем слышны отголоски недавней боли. — Нет. Ты меня не убил.

Облегчение захлестывает его с такой силой, что на мгновение сердце замирает. Пит смыкает веки, и из-под них прорываются слезы — обжигающие, невольные. Он не может и не пытается их сдержать; они текут сами собой, смывая остатки капитолийского кошмара.

Она жива. Я не стал её палачом.

Секунду, другую, третью он просто впитывает сам факт её существования, считая каждый вдох и цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.

Но затем он вновь открывает глаза — и видит то, что скрывалось за её словами.

***

Багровые отметины на её шее. Тёмные, почти иссиня-чёрные по краям и ядовито-фиолетовые в центре. Отчётливые, словно отпечатки пальцев на сырой глине, они имели до боли знакомые очертания. Его ладони. Его пальцы.

— Китнисс...

Он поднимает руку — медленно, с неимоверным усилием, будто она налита свинцом. Тянется к её горлу, но замирает в миллиметре от кожи. Он не решается коснуться её — боится причинить новую боль, боится, что само его присутствие станет для неё непосильной ношей.

Она не вздрагивает и не отстраняется. Лишь молча смотрит на него, ожидая.

Пит бессильно роняет руку на колено, сжимая пальцы в кулак до белизны в костяшках.

— Я помню, — произносит он едва слышно.

— Что именно? — её голос звучит бесконечно осторожно.

— Всё. Я помню абсолютно всё.

Слова даются с трудом, они застревают в гортани, но он заставляет себя продолжать:

— Я был... там, внутри. Я был свидетелем. Видел, как мои руки тянулись к твоей шее, чувствовал, как пальцы смыкались, как...

Голос срывается. Он делает судорожный вдох, выдох и пробует снова:

— Я ощущал твой пульс. Прямо под своими ладонями. Сначала он был частым, загнанным, а потом становился всё реже... всё слабее...

Она хранит безмолвие, не сводя с него пристального взгляда.

— Я пытался остановиться. Вырывал у программы миллисекунды, пытались замедлить каждое движение хоть на полшага, но были бессильны. Код оказался сильнее. Но я оставался там, в сознании, до самой последней секунды.

Он переводит взгляд на свои руки — сейчас они кажутся бледными и безобидными на фоне стерильно-белой простыни.

— Это не было тем случаем, когда тебя используют как слепое орудие. Всё было иначе: я знал, я видел, я чувствовал — и не мог помешать самому себе.

Тишина в палате воцарилась тяжелая, осязаемая, словно наполнившая комнату плотным туманом.

Китнисс не произносит дежурное «все хорошо». Она не лжет, убеждая его, что «это был не ты», и не пытается заслонить правду пустым утешением. Вместо этого она просто берет его руку — ту самую ладонь, что недавно сжимала её горло, — и сжимает её в своей. Крепко. Без тени колебания. В этом простом жесте было больше