Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

— Хрипов почти нет, — наконец произнёс Боткин, выпрямляясь. — Температура спала окончательно. Я бы сказал, ваше высочество, что вы родились в рубашке. Такое воспаление лёгких редко проходит без последствий, но вам, кажется, повезло.

— Спасибо, Сергей Петрович, — сказал я искренне.

Он улыбнулся — устало, но тепло.

— Благодарите Бога и своё молодое тело. А теперь — ещё дня три постельного режима, потом можно понемногу вставать. Гулять — обязательно, но без фанатизма. Весна сырая, легко простудиться снова.

— Я прослежу, — кивнула императрица от окна.

Боткин поклонился и вышел. За ним выскользнула и фрейлина, оставив нас с императрицей вдвоём.

— Ты слышал, Никса? — она подошла и погладила меня по голове. — Три дня, и ты снова будешь бегать по дворцу, как угорелый.

— Мама, — сказал я. — Можно мне... можно мне увидеть Сашу? Прямо сейчас?

Она удивилась.

— Сейчас? Но доктор сказал...

— Я не буду вставать. Пусть он просто зайдёт. На пять минут. Я соскучился.

Это было правдой, как ни странно. Я действительно соскучился по брату, которого никогда не видел в своей жизни. По тому мальчику, который через двадцать с небольшим лет станет императором, а через тридцать — умрёт от болезни почек, оставив страну своему сыну, который окажется последним Романовым на троне. Чёрт, как же всё переплетено.

— Хорошо, — мягко сказала императрица. — Я позову его. Но только на пять минут, договорились?

— Договорились.

Она вышла, и я остался один. Огляделся внимательнее. Комната была большой — метров сорок, наверное, — но не казалась пустой. Мебель тяжёлая, тёмного дерева, с позолотой. Шкафы с книгами, письменный стол, заваленный бумагами. На стене — портрет какого-то мужчины в мундире, очень похожего на меня... то есть на Никсу. Наверное, дед, Николай Первый. Тот самый, который подавил восстание декабристов и умер, по слухам, от собственной глупости — вышел на мороз в лёгком мундире, когда узнал о поражении в Крымской войне.

История, которую я знал из книг, теперь становилась моей жизнью. И от этого было немного страшно, но почему-то — ни капли не грустно. Я всегда любил эту эпоху. Любил до дрожи, до мурашек. И вот теперь я здесь.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел вихрь. Мальчик — тринадцать лет, крупный, широкоплечий, с добрым, но сейчас перепуганным лицом — подбежал к кровати и замер, глядя на меня во все глаза.

— Никса? — выдохнул он. — Ты правда живой?

— Правда, Саша, — улыбнулся я. — Живой и, кажется, здоровый.

Он вдруг всхлипнул и рухнул на колени прямо у кровати, уткнувшись лицом в одеяло. Плечи его затряслись. Я протянул руку и положил ему на голову. Волосы у него были мягкие, светлые, совсем детские.

— Ты чего? — спросил я тихо. — Я же здесь.

— Я думал... — голос у него срывался. — Маменька сказала, что ты можешь умереть. А я... я без тебя не могу, Никса. Ты же знаешь.

Я знал. Из писем, из воспоминаний, из сухих строчек архива. Александр Третий всю жизнь хранил память о старшем брате, назвал своего первенца в его честь и до самой смерти носил медальон с его портретом. Они были не просто братья — они были лучшими друзьями.

— Не умру, — сказал я твёрдо. — Обещаю тебе. Никуда я не денусь.

Саша поднял на меня заплаканные глаза.

— Честно?

— Честно.

Он