Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

губу. Шило кивал, часто и мелко, будто подтверждал каждое слово для себя, внутренне. Худой с длинным носом смотрел куда-то мимо меня, но слушал, видно было по напряжённым плечам.

На площадку вышли близнецы. Горб сутулился, лисье лицо вертелось по сторонам. Хруст шёл рядом, на полголовы выше, челюсть щёлкала.

— Закалённые, — окликнул Горб. — Горбач, Сивый, Падаль. К загонам — ритуал ждёт.

— Давайте, — подтвердил Хруст. — Пошевеливайтесь.

Горбач отделился от своей компании. Сивый кивнул двоим рядом и шагнул к Псарям. Я посмотрел на коренастого.

— Всё, — сказал я коротко. — Мне пора.

Развернулся и пошёл к близнецам. За спиной Седой Псарь уже поднимал остальных:

— Черви! Сегодня не нежимся. Средний ярус, казармы. Руки в ноги, мясо, пошли на починку!

Мы пошли вверх по тропе.

Близнецы впереди, мы трое за ними. Горбач шагал размашисто, Сивый держался ровно, руки в карманах. Я шёл последним. Позади, ниже по тропе, тянулась колонна Червей, которых Седой гнал на Средний ярус.

Тропа была узкая, вырубленная в скале, и мы шли гуськом. Ветер задувал снизу, с привкусом горечи, и нёс с собой звуки загонов, до которых было ещё далеко: лязг цепей, скрежет когтей по камню, глухое ворчание, от которого вибрировал воздух.

Черви, идущие на починку казарм, тащились позади и чуть выше, по параллельной тропе, отделённой от нашей каменным выступом. Скорее всего, будут носить камни и брёвна, думал я. Строить им никто не доверит, но таскать тяжёлое, они для этого и нужны. Рабочие руки, расходный материал.

Когда тропы разошлись и нас повели к загонам, а Черви потянулись дальше, вверх, оттуда донеслись голоса.

— Горбач! Ломай на раз, мы знаем!

— Сивый, давай, месяц это много, за две недели сделаешь!

Горбач не обернулся, только плечи чуть расправил. Сивый даже головой не повёл.

Пауза.

— Давай, Падаль! Справишься быстрее!

Голос был знакомый. Коренастый. Тот, что подходил утром. Я не обернулся. Шёл дальше, и ветер унёс крик вверх, к хребту, растворив в сером небе.

Да уж. Невольно собрал вокруг себя людей, а что с этим делать, всё ещё ни единой мысли.

Загоны открылись за поворотом. Каменные стены в два роста, железные решётки, ряды клеток, уходящие вглубь скального уступа. Запах ударил первым: звериный, кислый, с нотой серы и мокрого металла. Потом звуки. Рычание, шипение, скрежет, монотонный удар чего-то тяжёлого о прутья. И поверх всего, тонкий скулёж. Виверна, а может, не одна.

Нас вывели на небольшую площадку перед загонами. Там ждали.

Пепельник стоял неподвижно, руки сложены за спиной. Чёрная кожаная куртка, пепельные волосы до плеч, красные глаза, три капли-татуировки под левым. Лицо без выражения. Рядом с ним, Трещина, сгорбленный, в своей побитой броне.

Перед ними, на каменной плите, врытой в землю и отшлифованной до блеска тысячами прикосновений, лежало снаряжение. Три комплекта, разложенные в ряд. Кнуты из грубой кожи, короткие, тёмные, с потёртыми рукоятями. Рядом с каждым, железный крюк на кожаной петле, флакон с чем-то бурым, моток верёвки, намордник из металлических полос с ремнями.

Мой взгляд скользнул правее, за плиту, дальше, к рядам клеток. Привычка, которую не контролируешь: найти зверя, понять, где он. Я искал серо-синюю чешую и знакомый запах грозы.

Клетка была пуста.

Та самая, третья от края, где сидела Искра. Решётка открыта, пол вычищен. Цепи, которые были прикованы к кольцу в стене, сняты. Пусто.

Что-то провалилось в животе — холодное и тяжёлое. Забрали. Имперцы. Те, в чёрных плащах, которых я видел по дороге к Костянику. Забрали Грозового и увезли.

Или хуже.

— Стоять здесь, — сказал Горб, и мы остановились.

Три Закалённых в ряд, напротив Пепельника и Трещины. Я стоял крайним справа. Ветер шумел поверху, гонял пыль по площадке. Из загонов за спиной продолжал доноситься лязг и ворчание десятков запертых зверей.

Трещина посмотрел на Пепельника. Тот стоял неподвижно, лицо закрыто, и кивнул. Едва заметно.

Трещина сделал шаг вперёд. Кашлянул и пожевал дёснами. Потом заговорил, и голос его звучал иначе, чем утром в бараке. Глуше и медленнее, будто слова тяжелее обычных.

— То, что сейчас будет, называется Принятие Узды. Старше этого Клана. Старше имени Железной Узды. Корни уходят в те времена, когда первые укротители спустились с верхних пиков к границе Мглы и поймали первого дикого зверя. Тогда не было клеток, не было загонов, не было арены. Был человек, был зверь и была верёвка. Верёвка и рука, которая её держит.

Он помолчал. Драконы за спиной рычали, и кто-то из них коротко взвизгнул, железо лязгнуло о камень.

— Есть история. Может, правда, может, нет, кому какое дело. Первый укротитель, которого звали Кость, или Череп, или как-то похоже, смотря кто рассказывает, поймал горного дрейка, привязал к скале и три дня сидел рядом — не бил, не кормил, просто сидел. На четвёртый день дрейк перестал дёргаться. Грох подошёл, положил руку на морду и сказал: ты мой и зверь лёг.

Трещина скрипнул зубами.

— Красивая история. Враньё, конечно. Тот дрейк, скорее всего, просто сдох от обезвоживания — но принцип остался. Укротитель берёт зверя, не дракон выбирает, не звёзды решают, не боги, не духи, не племенные шаманы. Ты, твоя рука и воля.

Он указал на каменную плиту.

— Кнут. Это ваша рука, удлинённая на три шага. Берёте его, и берёте с ним право стоять перед зверем, который может вас убить, и сказать ему, что он будет слушаться. Крюк. Это ваша хватка. Когда зверь дёрнется, крюк удержит. Намордник. Это ваша осторожность. Зверь, у которого закрыта пасть, может только думать. А думающий зверь, рано или поздно, подчиняется.

Он обвёл нас взглядом.

— Когда возьмёте инструменты, вам мажут запястье сажей из драконьего жира. Метка. Не смывается неделю. Пока она на руке — вы не Черви. Ещё не Крючья. Между. Вот в этом промежутке вы и докажете, кто вы на самом деле. Через неделю снова помажем, и так четыре раза.

Ветер донёс из клеток тоскливый и протяжный вой. Молодая виверна, судя по тону.

— Месяц, — сказал Трещина. — Тридцать дней. К концу срока виверна должна: подходить по команде. Ложиться по команде. Принимать намордник без сопротивления. Принимать груз. Не атаковать укротителя. Если сломаете раньше, тем лучше для вас.

Старик помолчал.

— Если не сломаете. За Врата без одежды, без еды, без имени. Или в рабы к Среднему лагерю, навоз возить до конца дней. Это в лучшем случае. Если начнёте чудить. Если наблюдателям что-то не понравится. Если решите придумать свои методы, свои правила, свои фокусы, яма. И из ямы дороги нет.

Пепельник стоял за его спиной