Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

— Вопросы?

Горбач молчал, ноги расставлены, челюсть сжата. Сивый молчал, руки по швам, чуть кивнул сам себе. Я молчал. Сердце стучало в рёбра.

Ловушка, вот она, во всей красе. Тридцать дней, один выход, и он через зверя, которого нужно сломать.

Трещина кивнул.

— Тогда подойдите, — сказал Пепельник. Голос тихий и ровный. — Возьмите инструменты.

Горбач шагнул первым. Подошёл к плите, посмотрел на разложенный комплект. Взял кнут. Ладонь обхватила рукоять плотно, будто всю жизнь это делал. Хруст шагнул к нему, макнул палец в глиняную плошку с чёрной жирной массой и провёл полосу по тыльной стороне запястья Горбача. Тот не дёрнулся.

Сивый подошёл вторым. Взял кнут аккуратнее, двумя пальцами сначала, потом перехватил всей ладонью. Горб мазнул ему по запястью. Сивый посмотрел на чёрную полосу и кивнул.

— Падаль, — сказал Пепельник.

Я стоял на месте и смотрел на плиту, на последний комплект. Кнут из грубой кожи, рукоять обмотана бечёвкой, потемневшая от чужого пота. Крюк. Намордник. Моток верёвки. Флакон с бурой жидкостью.

Кнут. Двадцать лет. Двадцать лет я смотрел на то, что остаётся после кнута. Выбитые зубы, ожоги, шрамы на морде, которые зарастают белой кожей и никогда не обрастают шерстью. Глаза, в которых свет погас. Тигрица, которая ложилась на бок при звуке щелчка и закрывала голову лапами. Медведь, который двенадцать лет прожил в цирке и разучился ходить прямо, потому что его били по спине каждый раз, когда он поднимался в полный рост. Волчица, которая не скалилась, не рычала и не выла — месяцами лежала, потому что внутри ничего не осталось.

Этот кнут. Вот этот, на каменной плите, с чужим потом на рукояти.

— Падаль, сюда, — рявкнул Трещина.

Глава 2

— Падаль, — голос Трещины прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Ты сам пойдешь или тебя притащить? Последний раз говорю: подойди к кнуту.

Старик стоял, ссутулившись, и жевал пустыми деснами. В его выцветших глазах уже не было того любопытства, с которым тот смотрел на меня в бараке. Сейчас там плескалось раздражение человека, которому мешают закончить привычное дело.

Пепельник стоял чуть позади. Неподвижный, как изваяние из серого гранита. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина даже не щурился. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, но я кожей чувствовал ледяное внимание. Горбач и Сивый тоже смотрели. Горбач — с нескрываемым злорадством, Сивый — с каким-то затаенным ожиданием.

Я коротко кивнул. Просто чтобы показать, что слышу.

Сделал шаг. Первый и самый тяжелый.

Сапоги стучали по камню площадки. Расстояние в десять шагов растянулось, превращаясь в бесконечность. В голове было пусто и звонко.

Двадцать лет учил людей, что кнут — это признак бессилия. Что если ты взял в руки палку, значит, ты уже проиграл как специалист. Ты не смог договориться, не смог понять, не смог стать для зверя кем-то важным. И вот теперь я шел к этому столу.

Каждый шаг давался с трудом, будто я продирался сквозь густой кисель. Тело, обновленное прорывом, слушалось идеально, но внутри всё вопило: «Не делай этого. Это точка невозврата».

Я подошел к каменной плите.

Кнут лежал передо мной. Тёмная, засаленная кожа, рукоять, обмотанная старой бечёвкой. От него пахло старым жиром и застарелой гарью.

— Бери кнут, — жестко бросил Трещина. — Живо. Хватит ворон считать.

Я медлил. Моя ладонь замерла в паре сантиметров от рукояти. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы скрыть это.

Выход без выхода. Если не возьму его сейчас, меня сотрут. Пепельник не будет разбираться в моих тонких душевных организациях. Для него я — инструмент. Либо я работаю, либо меня выкидывают как сломанный хлам. В этом мире не бывает промежуточных вариантов. Либо ты укротитель, либо ты корм.

Чувствовал на себе взгляд Пепельника. Холодный и пронзительный. Тот не злился, а просто ждал.

Я поднял голову и посмотрел в красные, воспаленные глаза.

— Можно слово? — спросил я.

Голос прозвучал глухо, но достаточно твердо.

Трещина аж поперхнулся от такой наглости. Его лицо пошло пятнами, шрамы-трещины на щеках побелели.

— Кнут! — выдохнул он сквозь зубы, и в шипении было столько ярости, что Горбач рядом со мной невольно отшатнулся. — Взял. Быстро!

Я не шелохнулся, продолжал смотреть на Пепельника.

Тот медленно, почти лениво, поднял руку на уровень груди. Но этого короткого жеста хватило, чтобы Трещина мгновенно захлопнул рот и замер.

Пепельник чуть наклонил голову набок, изучая меня, словно какую-то диковинную букашку, которая вдруг решила заговорить на человеческом языке. Жест означал одно: говори.

Я кивнул, медленно выдыхая. Нужно поймать правильный тон. С этими людьми бесполезно юлить или давить на жалость — они её не знают. Но они знают цену значимости. Цену места в строю. Чтобы пронять Пепельника, нужно перестать быть Сергеем из другого мира и окончательно стать Арреном. Тем самым пацаном, от которого отвернулись все, кто должен был защищать. Это не было ложью. У Аррена действительно не осталось ничего, кроме этой скалы и запаха драконьего навоза. Я теперь Аррен, как ни крути, и другого дома у меня нет.

Я заговорил тихо. Настолько, что Псарям пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. Старался, чтобы каждое слово имело вес.

— Я из племён, вы знаете, — начал, глядя в красные глаза Пепельника. — Слухи здесь ходят быстро. Все уже, наверное, знают, кто я такой.

Сделал паузу, чувствуя, как ветер холодит шею. Голос был ровным, лишенным обиды, только голые факты.

— От меня отказались. Собственная кровь. Племя Чёрного Когтя отправило меня сюда — в Клан, который они сами презирают. Они решили, что я мусор, который не жалко сгноить в навозе. Они лишили меня дома, лишили права называться всадником. Лишили самой возможности установить Связь с драконом.

Я горько усмехнулся, и это не было игрой. Это была память тела, горевшая в груди не хуже Горечи.

— Три попытки. Три пустых, холодных яйца, которые не отозвались на моё касание. В горах больше не дают шансов. Даже мне — сыну Рэна Громового Удара. Великий Повелитель не может иметь наследника-калеку, который не слышит зова крови. Меня вычеркнули из списков живых и отправили доживать к вам. Я стал бездомным и безродным.

Замолчал, давая словам осесть. Ветер мазнул по лицу холодным крылом, принося запах серы из нижних уровней, но я его почти не заметил. Весь мир сузился до двух пар глаз напротив.

— Вы дали мне кров и пищу, — продолжил, и голос мой окреп, налился той самой спокойной силой,