Сантехника вызывали? - Алекс Купин

В коридоре женщина говорила с кем-то по телефону. Я разобрал обрывки, хотя голос её то повышался, то понижался, и слова иногда проглатывались: «Да не пьяный вроде... Не знаю, спроси сам... Адрес? Восьмая линия, тридцать семь, квартира двенадцать... Ну да, наш дом... Да он же сантехник наш, Громов... Пятый год у нас говорят... Приходи, посмотришь... Что значит — не ваше дело? Вы участковый или кто?» Потом она замолчала, видимо, слушала ответ, потом сказала: «Хорошо, жду», и положила трубку с характерным стуком.

Я сел на край ванны. Пол под ногами был холодный, но я уже привык, хотя мокрые штаны всё ещё липли к коленям. Проверил карманы куртки. Движения получались неуклюжими — пальцы плохо слушались. В левом кармане нашлась пачка «Беломора» без фильтра. Картонная, вся измятая, на ней ценник: «35 коп.». Я открыл пачку — внутри три сигареты. В правом кармане была зажигалка. Щёлкнул колёсиком — высекла искра, но огонь не загорелся. Ещё мелочь — монеты: пятак, три копейки, ещё одна, не разобрал. Монеты советские, я их ещё помнил. Ключи на железном кольце — три штуки, два плоских, один крестовый, под дверь с английским замком. Зажим для галстука — серебристый, с потускневшей эмалью, хотя галстука не было, и вряд ли этот человек вообще когда-нибудь носил галстук. И бумажка, сложенная вчетверо, пожелтевшая, с адресами, написанными карандашом — почерк округлый, аккуратный, женский: «ул. Правды, 15, кв. 8 — нужна очистка», «пер. Речной, 3, кв. 21 — засор», и ещё несколько, но что там написано разобрать не смог.

Ни документов. Ни телефона. Хотя откуда ему взяться, в восемьдесят пятом сотовых ещё нет. Даже пейджеров нет. Автоответчиков и тех нет в простых квартирах. Если человек не дома то считай, отрезан от мира. Только телефон-автомат на углу, если монетка есть, и то если он не сломан.

— Всё, — женщина вернулась и снова встала в дверях, загородив проём. Она немного успокоилась, но руки всё ещё упёрты в бока. — Сейчас наш участковый придёт. Фёдор Иваныч, ты его должен знать. Он у нас толковый, разберётся. А ты пока сиди, не дёргайся. Может, чаю хоть сделать? У меня есть «Индийский», настоящий, из комиссионки достала, — настроение хозяйки менялось моментально. Только что она считала меня сумасшедшим и вот уже готова напоить чаем.

— Участковый? — переспросил я.

— А что ты хотел? — женщина вздохнула, тяжело, по-бабьи, и, видя, что я не собираюсь никуда дёргаться, немного расслабилась. Поправила сползший рукав халата, и я увидел, что на предплечье у неё — большая родинка, тёмная, выпуклая, похожая на изюмину. — Мы ж заявление писали на эту баньши. Участковый как раз закреплён за нашим домом. Вот он и придёт, посмотрит, чего с тобой приключилось. Может, газом травануло? У нас в подвале в прошлом году такое было — двое слесарей надышались, потом их откачивали, а одного так в больницу забрали, неделю пролежал. Или, может, сердце? Ты на сердце жаловался когда?

Я не ответил. Я сидел на холодной чугунной ванне, сжимая в одной руке вантуз, а в другой — пачку «Беломора», и смотрел на свои чужие руки. Крупные, в мозолях, с обломанными ногтями и кривым указательным пальцем. Пахло от них мазутом и дешёвым мылом. И думал, что раньше никогда не замечал мелких деталей, а сейчас каждая бросалась в глаза.

— Давайте чаю, — вздохнул я понимая что попал, причём кажется конкретно так попал. — И расскажите подробнее про эту баньши. И про Фёдора Ивановича тоже. Что за человек?

Глава 2

После того как я согласился на чай меня пригласили на кухню. Я зачем-то потащил с собой вантуз, странно, но хозяйку этот факт совершенно не смутил. Устроившись на шатком табурете положил орудие труда рядом и сложил руки на коленях. Интересно, почему когда нервничаешь, то всегда не знаешь куда деть руки?

Женщина сняла с плиты парящий чайник, плеснула кипятка в кружку и поставила на стол передо мной, пододвинула сахарницу поближе и огляделась. А я решил выяснить её зовут.

— Клавдия Петровна я, — представилась она в ответ на мой вопрос, садясь напротив. — Ты сахар-то клади, Николаич. Чего несладким то пить. Ты видать сильно шибанулся башкой когда упал, раз совсем ничего не помнишь. Или пил вчера как обычно до посинения? Говорят пьёшь ты много. Вредно это, для мозгов в первую очередь, — начала лекцию о вреде алкоголизма Петровна.

Я кивнул и посмотрел как женская рука опускает в мою чашку уже третью ложку сахара, на четвёртой мягко отстранил и принялся размешивать. Чай оказался крепким, чёрным, с каким-то травяным привкусом. Мы сидели на кухне, явно советского образца, маленькой, метров шесть всего, с газовой плитой и холодильником «ЗИЛ», который гудел так, будто собирался взлететь. На подоконнике стояла герань в треснувшем горшке, на стене висел отрывной календарь. Я скосил глаза: «18 августа 1985 года, воскресенье». Значит, женщина не врала. Но как такое может быть?

— Клавдия Петровна, — начал я осторожно, чувствуя себя просто нелепо, нет, ну как меня так угораздило то? — Вы говорили, баньши завелась. А почему вы решили, что это не просто воздух? И как давно она у вас тут живёт? — надо же выяснить, Что за дичь тут происходит. Хотя может быть я просто сильно ударился башкой и мне снится сон?

Женщина поджала губы и ответила:

— Аккурат неделю назад. В понедельник утром я в туалет пошла, крышку поднимаю, а оно как завоет оттуда. Я сначала думала как ты и говоришь, ветер в вентиляции. У нас с вентиляцией беда, девятый этаж, тяги никакой. Но потом смотрю в окно, ветра нет, а вой есть. И идёт он из унитаза.

— Только в вашей квартире? Или соседи тоже слышали?

— Соседи тоже, — она кивнула на стену. — Тётя Нюра из сорок восьмой приходила, говорит, у них тоже слыхать, но тише. А у меня как будто над ухом. Днём ещё ничего, воет себе и воет, а вот ночью... — Клавдия Петровна поёжилась. — Спать невозможно. Она ведь не просто воет. Она будто выговаривает что-то. Слова выпевает, понимаешь? Тянет, тянет, и никак не остановится. Жильцы уже извелись все,никакого от неё покоя