Сантехника вызывали? - Алекс Купин

Я нахмурился и начал вспоминать что я знаю о баньши. Это вроде как из кельтской мифологии. Но это, если верить женщине, питерская, а точнее ленинградская коммуналка. А главное почему в унитазе?

— Откуда вы знаете, как эта тварь называется? — спросил я. — Слово-то не наше.

— Так Фёдор Иваныч и сказал. Он у нас в этих делах разбирается. Участковый то наш. Велел заявку на тебя писать, ну я и написала вашим. А ты пришёл, крышку откинул, она как выскочит, ты и упал. Думала помер со страху, — а я кажется и помер, точнее не я, а этот мужик, а я там, у себя помер и в это тело каким-то образом попал. Прямо как в книгах про попаданцев, которые я кстати любил. Ну что ж, примем эту версию за основную, так как если я просто в коме, то вобще плевать, что я буду делать. А вот если нет! То тут нужно быть осторожнее, чтобы не угодить в переплёт.

Что мы имеем? Злобного духа в унитазе, в 85-году в Питере. Участковый, который во всей этой дряни вроде как разбирается. А значит не просто мент, а вроде как эксперт по нечисти. И я, сантехник, которого почему-то вызвали вместо экзорциста или как там называют тех кто изгоняет духов. Информации было очень мало.

— И что она воет? Вы говорили она слова говорит вроде бы, — будем выяснять дальше.

— Ой, милый, воет она страшно так, — Клавдия Петровна налила чай себе, плеснула молока. — Тонко так, противно. Как баба на похоронах. И слова вроде наши, русские. Я разобрала пару раз: «будет», «скоро», «придёт». Я специально слушала по ночам, подходила к двери, ухо прикладывала. А она как почует, что я рядом, — замолкает. Я отойду — опять выть принимается.

Я представил себе эту картину: пожилая женщина в бигудях ночью крадётся к туалету. Стало немного не по себе. Но привычка разбираться в причинах брала своё. Может, всё таки это резонанс в трубах? Но слова? Откуда слова? Или бабе с перепугу мерещится всякое. А может она сама, того, ну сумасшедшая, вот потому к ней и отправили сантехника, чтобы причину воя, которая совсем не потусторонняя, устранил? Хотя, после того как очнёшься в чужом теле можно и в баньши поверить.

— А до этого что-нибудь странное происходило? Вещи пропадали может? Запахи какие чуяли? — надо выяснить не чиканутая ли бабка, а то может рядом с ней находиться опасно. Послушаем, что ей ещё мерещиться.

— Да вроде бы ничего такого не замечала. Если только вот запах был. Дня за два до того. Землёй пахло, как в погребе. Сырой землёй, как с огорода. Я думала сперва в подвале трубу прорвало. Но Санька, с девятой, ж туда лазил, сказал что нет, сухо там. Да и ты вроде как в прошлом году там что-то менял.

— А этот вот Фёдор Иванович он кто? Просто участковый? Вы сказали, он разбирается. В чём именно?

Клавдия Петровна подалась вперёд, понизила голос:

— Он, Николаич, не простой участковый. Он по особым делам ведь. У него и корочка есть, и печать, и пистолет. Всяких этих пришлых ловит, когда те себя смирно не ведут. Но то ты уже сам с ним ваши дела решай, мы люди простые, во всякое не лезем. Есть те кому положено, вот и делайте, — она замялась. — А я что, я вон в гастрономе работаю, мне до того как вы что делаете дела нет.

Я хотел уточнить, что значит «по особым делам», но в коридоре тренькнул звонок. Судя по звуку весьма старый, ещё механический, знаете, были такие в начале 80-х, с дребезжащей трелью. Клавдия Петровна вскочила, оправила халат, зачем-то стянула одну бигуди, бросила её на подоконник и метнулась в коридор.

— Ой, а вот и он! Сиди, я открою!

Женщина резво выскочила в коридор и зашлепала тапочками к двери. Я же остался на кухне, сжимая кружку в пальцах и глядя на календарь. «18 августа 1985 года». До моего рождения ещё почти двадцать лет. До перестройки — год. До всего, что я знаю, целая вечность. Но сейчас нужно думать не об этом, а о том, что говорить участковому, который ловит как выяснилось не только воров, а ещё и нечисть.

В прихожей послышались шаги. Вошедший ступал тяжело, уверенно, затем послышался низкий, спокойный голос.

— Ну, здравствуй, Клавдия Петровна. Докладывай, что у вас стряслось. Где пострадавший ваш?

— На кухне он, Фёдор Иваныч. Сидит, чай пьёт. Только он это... странный какой-то весь, не помнит ничего. Память, говорит, потерял. И лицо у него серое такое стало когда очухался. Я уж испугалась, скорую вызывать хотела, а он не дал. Мол не надо, ну я вам и давай звонить.

— Память потерял, говоришь, — в голосе участкового послышалось удивление. — Напугался баньши говорите? Странно, не первый раз вроде с ними сталкивается. Ну да всякое бывает. Ведите, где он там?

— Пойдёмте, пойдёмте, — стало слышно как засуетилась хозяйка.

В дверях кухни появился мужчина. На вид ему было лет сорок пять — пятьдесят, но, как и в случае с Клавдией Петровной, возраст угадывался плохо. Ростом чуть выше меня нынешнего, подтянутый, в милицейской форме, советского кроя, китель, фуражка, портупея. Форма сидела ладно, видно, что подогнана по фигуре. Лицо узкое, с острыми скулами и глубоко посаженными серыми глазами. Взгляд цепкий, быстрый, он скользнул по мне, по кружке, по календарю на стене и, кажется, всё это мгновенно оценил и запомнил. На левом рукаве виднелись стандартная нашивка, на правом ещё одна, такого же размера, но с другим рисунком: что-то вроде скрещённых ключа и метлы на фоне щита. Такой я раньше не видел. Интересно, тоже запомнил про себя.

— Здорово, Николаич, — по-свойски поздоровался он со мной, снимая фуражку и кладя её на подоконник, рядом с геранью. Волосы у него были русые, коротко стриженные, с проседью на висках. — Мне Клавдия Петровна доложила: память у тебя отшибло. Как это так? Правда что ли баньши испугался да в обморок грохнулся?

— Правда вроде как, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дал петуха. — Сижу вот, пытаюсь вспомнить хоть что-то. Пока не получается. Хоть тресни, но в голове пусто как в бочке из-под пива, — раз моё