Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

— Но парус наш белый вынес

Внезапный жестокий авось.

Погибшие юнги право

Имеют спросить со снобства:

«Россия, какая слава?

Какое, в чёртах, господство?!»

На последней строчке его голос оборвался так же резко, как и начался. Последнее слово повисло над залом осязаемой, тяжёлой каплей. Попаданец едва заметно усмехнулся, глядя на вытянувшиеся лица кавказских офицеров, для которых эти безумные, невозможные стихи из будущего внезапно попали в самую израненную точку их собственной гордости.

Он не стал ждать ответа. Он не стал оправдываться.

Герой закрыл глаза. Он не стал петь громко, как это делают на площадях, а просто позволил звуку вырваться из груди. Это была мелодия, в которой слышался и стон раненых под Пятигорском, и шёпот ветра в ущельях, и неразрешимая тоска человека, знающего будущее. Музыка не подчинялась строгим правилам гармонии девятнадцатого века — она была слишком прямой, слишком честной, слишком… современной.

Эта короткая фраза повисла в воздухе, как электрический разряд. Она ударила по нервам присутствующих, сорвав с них маски светской вежливости. На мгновение Наместник подался вперёд, а Орбелиани едва не выронил бокал.

Герой открыл глаза, посмотрел на онемевшего Волкова, затем на Наместника — короткий, почтительный, но равный по силе взгляд — и, не сказав больше ни слова, развернулся.

Он уходил молча. Сквозь толпу, которая расступалась перед ним, словно перед хищником, который не проявляет агрессии, но внушает первобытный трепет. Его шаги по паркету звучали в наступившей тишине громче, чем оркестр.

Глава 2. Духан над Курой.

Глава 2. Духан над Курой.

Он ушёл с приёма и долго брёл по ночному Тифлису, пока ноги сами не вынесли его к шумящей Куре.

Вечер опустился на город, укутав его душной прохладой. Полутёмный, прокуренный духан расположился на деревянной веранде, нависшей прямо над ревущей внизу рекой. Вокруг сидели колоритные местные жители: пьяные кинто в своих лихих картузах, старые грузины с огромными рогами для вина, усталые извозчики. Пахло шашлычным дымом, дешёвым кислым вином и речной сыростью. Недавно смолкли зурна и доули — местные музыканты ушли на перерыв.

Главный герой сидел на низком табурете в самом углу веранды. Он был измотан, опустошён после тяжёлого дня и изнурительного конфликта с князем Орбелиани. Сейчас он казался себе нищим и бесконечно бедным, у него не осталось сил никого удивлять. Он просто взял в руки старую скрипку — исключительно для себя, чтобы хоть как-то успокоить натянутые до предела нервы.

Он прикрыл глаза, коснулся смычком струн и начал тихо, почти невесомо играть.

Из-под смычка полилась пронзительная, глубокая неоклассика Людовико Эйнауди, плавно переходящая в разрывающую душу тему Джона Уильямса из «Списка Шиндлера». Эта музыка не подчинялась законам гармонии девятнадцатого века. В ней не было академической чопорности, зато было столько чистой, осязаемой тоски человека, потерявшего свой век, что воздух на веранде будто загустел.

И вокруг начали затихать люди.

Сначала умолкли цимбалы в руках захмелевшего лабуха. Шумные, разгорячённые спором кинто вдруг замерли с открытыми ртами. Старый седой грузин в глубине веранды так и не поднёс к губам тяжёлый рог, до краёв налитый тёмным вином — рука старика застыла на полпути, а в глазах блеснули слёзы. Музыка будущего, прямая, честная и бесконечно одинокая, ранила этих суровых, простых людей в самое сердце. Без всякого пафосного прогрессорства, прямо сейчас, на этой тёмной веранде над Курой, Маэстро становился местной легендой. Просто потому, что его скрипка умела говорить напрямую с человеческой душой.

Он играл, ведя смычок с идеальной, нечеловеческой точностью, и сквозь пелену мелодии в его сознании вдруг заплясали яростные вспышки из прошлой жизни.

Чужое лицо, искажённое первобытной злобой. Тяжёлый, грязный сапог, с хрустом опускающийся на тонкие пальцы скрипача. Пьяный смех бандитов в кабаке девяностых. И… резкий, почти хирургический укол под бок. Кровь — горячая, как кипяток — брызжет на ладони. И следом — ощущение невероятной, пугающей лёгкости в кисти. Нож. В его жизни всегда был нож.

Пальцы, знающие каждую трещинку и скол на потемневшем дереве скрипки, одновременно помнили, под каким именно углом нужно вогнать заточенную сталь в сочленение рёбер, чтобы человек не успел закричать.

Последняя пронзительная нота Уильямса медленно растворилась в шуме Куры. На веранде стояла оглушительная, благоговейная тишина. Люди боялись пошевелиться, чтобы не спугнуть эхо этого чуда.

И эту святую тишину нагло, с треском разорвал пьяный, хриплый ор:

— Эй, маэстро! Ты чего застыл? Музыку давай нормальную, весёлую! А то язык вырву!

Голос прорвался сквозь пелену воспоминаний, как удар тяжёлого молота по наковальне. Маэстро открыл глаза. Мир вокруг мгновенно собрался в единую, пугающе чёткую картинку. Запах дешёвого табака, тяжёлый дух немытых тел и едкий дым самокруток. В руках — инструмент, который ощущался как продолжение собственного тела.

Он посмотрел на свои руки — тонкие, длинные пальцы музыканта. Но под левым предплечьем, там, где кожа натягивается при движении, он отчётливо ощутил привычную, спасительную тяжесть ножа в ножнах. Память мышц вошла в него окончательно. Он знал, как извлечь из инструмента звук, заставляющий плакать, и знал, как этим же смычком в один выпад пробить горло.

Взгляд героя переместился на нарушителя тишины. Тот был крупным, плотным, с засаленными волосами и мутными глазами. Один из местных кинто, привыкший к безнаказанности на авлабарских улицах. На него оглядывались с осуждением даже свои, но связываться с пьяным быком никто не хотел.

Герой медленно, почти механически, поднял на него взгляд. В этом взгляде не было и капли страха. В нём сквозило ледяное, расчётливое спокойствие хищника, который только что осознал: у него есть полное право решать, кому из присутствующих жить, а кому — нет.

— Музыку? — голос героя прозвучал низко, с незнакомой хрипотцой.