Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

В духане снова воцарилась мёртвая тишина. Кинто замер, глупо захлопав глазами, не понимая, почему от этого задохлика в окровавленном на виске сюртуке по спине вдруг пробежал могильный холодок.

Маэстро окончательно пришёл в себя. И внутри он был по-настоящему голоден до действия.

Бык не понял слов. Он понял только то, что какой-то пришлый задохлик в порванном сюртуке посмел осадить его при свидетелях. Морда кинто налилась дурной, багровой кровью.

— Ты кому это вякнул, гнида?! — взревел он, опрокидывая табурет.

Из широкого рукава чёрной черкески со свистом выскочил длинный, хищный нож-кинжал. Кинто прыгнул вперёд, намереваясь одним махом вскрыть наглецу брюхо.

Маэстро даже не пошевелился. В его голове не было паники. Секунды словно растянулись, превратившись в вязкий кисель. В девяностых на кабацких стрелках он видел парней и посерьёзнее этого базарного задиры. Память мышц сработала сама, опережая мысль.

Скрипка осталась в левой руке, а правая неуловимым, смазанным движением скользнула под предплечье.

Без замаха, без лишних излишеств и красивых кинематографичных пассов, Маэстро просто швырнул нож навстречу летящей туше.

Короткий серебряный блик разорвал полумрак веранды. Тяжёлое, идеально сбалансированное лезвие вошло кинто точно в правый глаз, с влажным хрустом пробивая кость и уходя глубоко в мозг.

Грузное тело бандита замерло на полушаге. Нож выпал из его ослабевших пальцев, со звоном ударившись о доски пола. Кинто тяжело, как мешок с мукой, рухнул ничком у самых ног Маэстро. Пару раз дёрнулась его нога в пыльном сапоге, и всё затихло. Из-под головы убитого по деревянному настилу веранды медленно поползла густая тёмная струйка, капая сквозь щели прямо в ревущую внизу Куру.

Над духаном повисла оглушительная, мёртвая тишина. Слышно было только, как беснуется река под обрывом. Никто не шевелился. Старый грузин так и замер со своим рогом, извозчики вжались в брёвна стен, а приятели убитого кинто окаменели, боясь даже вздохнуть. Человек, который секунду назад извлекал из скрипки божественные звуки, только что убил их вожака со скоростью гремучей змеи.

Маэстро спокойно опустил скрипку. Он даже не взглянул на труп.

Он медленно, тяжёлым, свинцовым взглядом обвел притихшую, побелевшую толпу. В его глазах горел тот самый огонь из девяностых, который заставлял замолкать даже самых отбитых казанских или самарских быков.

— Ещё есть желающие? — тихо, но отчётливо спросил он в пустоту залы.

Тишина затягивалась, превращаясь в плотный, удушливый кокон. Ни один из приятелей убитого кинто так и не рискнул потянуться к оружию. Ледяной взгляд Маэстро намертво пригвоздил их к местам. Они поняли: этот задохлик в окровавленном сюртуке не будет предупреждать — он просто убьет следующего.

Вдруг в дальнем конце веранды скрипнула тяжёлая дубовая дверь.

Из полумрака внутренних помещений выскользнул худой, бледный официант-грузин. Стараясь не смотреть на лежащий посреди настила труп и сочащуюся кровь, он бочком, почти не касаясь подошвами досок, засеменил прямо к Маэстро. Стоявшие на пути извозчики и кинто испуганно шарахнулись от него, уступая дорогу.

Официант остановился в двух шагах от героя, низко, почтительно поклонился и тихо, но так, чтобы слышал только Маэстро, произнёс:

— Уважаемый просит вас пройти в отдельный кабинет. Вас зовут, батоно.

Маэстро не повёл и бровью. В девяностых на ресторанных лабухов часто выходили «серьёзные люди» после хорошего замеса или душевной песни. Схема была знакома до боли.

Он спокойно подошёл к телу, наступил сапогом на голову мертвеца и одним точным, резким движением выдернул свой нож из глазницы. Вытер лезвие о черкеску убитого, привычным щелчком вернул сталь в ножны под предплечьем и аккуратно убрал скрипку в потрёпанный футляр.

— Веди, — коротко бросил он официанту.

Официант облегчённо выдохнул и быстро пошёл назад, увлекая героя за собой вглубь духана, прочь от замершей в оцепенении веранды.

Официант толкнул тяжёлую дверь и тут же растворился в полумраке коридора. Герой переступил порог.

Кабинет был скрыт от чужих глаз: толстые ковры на стенах полностью глушили шум бурлящей снаружи Куры. В воздухе плыл дорогой, густой аромат кальянного табака и кахетинского вина. За низким резным столом, утопая в подушках, сидел пожилой, плотный мужчина с окладистой седой бородой и цепкими, как у ястреба, глазами. Это был Шота — теневой хозяин этого духана и половины Авлабара, человек, чьё слово здесь весило больше, чем подпись губернатора.

Герой спокойно прошёл в центр комнаты, поставил футляр со скрипкой на пол и сел на свободный табурет. Без приглашения. Нагло. Как равный.

Старик медленно затянулся, выпустил колечко дыма и хмуро посмотрел на гостя.

— Ты красиво играешь, сынок. Душу вынимаешь, — тихо сказал Шота, но тут же его голос потяжелел. — Но ты убил Вано. Вано был хорошим кинто. Он приносил мне долю. Теперь из-за тебя я теряю деньги. Духанщик напуган, гости расходятся. На тебе теперь долг, дорогой. Большой долг. За кровь и за убытки надо платить.

Герой даже не шелохнулся. Он криво усмехнулся, глядя прямо в ястребиные глаза старика.

— Дорогой, — он специально выделил это слово, перехватывая инициативу. — Вот если бы к тебе при всех подошёл такой бык и крикнул: «Музыку давай, а то язык вырву!». Если бы тебе так сказали… что бы ты сделал на моём месте?

Старик замер. Кальянный мундштук застыл у его губ. Кавказская гордость и воровские понятия Авлабара не оставили ему пространства для манёвра. Стерпеть такое оскорбление не мог ни один уважающий себя мужчина.

— Убил бы, не задумываясь, — честно и угрюмо ответил Шота.

— Вот и я убил, — ухмыльнулся гость, и в его голосе звякнула сталь. — Я был в своём праве. Мой язык принадлежит мне и моей музыке. А тот, кто обещает его вырвать, ложится в землю.

Старик долго смотрел на гостя, а потом в его седой бороде спряталась едва заметная, уважительная улыбка. Этот пришлый музыкантишка только что переиграл его на его же поле.

Шота медленно отложил мундштук кальяна в сторону. Улыбка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Он снова посмотрел на гостя тяжёлым, оценивающим взглядом человека, который повидал на своём веку слишком много таких отчаянных парней.

— Хорошо, — коротко бросил уважаемый, и этот тон не