Рассвет русского царства. Книга 14 - Тимофей Грехов

— Князь Михаил Александрович, — выпрямившись заговорила она, — ты приехал к нам с честью и с честью себя держал. Дары твои были щедры, слова прямы, а помыслы, видит Бог, чисты. Любая дева, аж тем более вдова на Руси и за её рубежами гордилась бы таким сватовством, и я горжусь. Потому прежде ответа прими мой поклон за честь, которую ты оказал мне и дому моему. — Она перевела дыхание. — Но ответ мой… нет. И вины твоей в том нет никакой, князь. Просто сердце моё давно отдано сыну моему и земле его. Покойный Великий князь оставил мне Русь не приданым, а ношей, и ношу эту я донесу одна, покуда сын не войдёт в силу. Мужу… любому, даже самому достойному — жена обязана покорностью. А я ныне никому покорной быть не вправе. Над регентшей не должно стоять никого, кроме Бога и Великого князя, а выйди я за тебя, — она чуть склонила голову. — Прости, князь. И не держи обиды ни на меня, ни на землю нашу.

По лавкам не шевелился никто. Варлаам огладил бороду, пряча в ней что-то очень похожее на одобрение.

Олелькевич стоял молча. Секунду, другую, третью. Потом по губам его скользнула невесёлая усмешка, без единой капли желчи.

— Жаль, — сказал он. — Честно скажу, Великая княгиня, очень жаль. Я ведь думаю у нас с тобой получилась бы крепкая семья. И стали бы мы друг другу опорой и в жизни, и перед Богом, — он развёл руками. — Но неволить сердце — последнее дело, а неволить твоё не решился бы и Казимир со всем своим сеймом.

Мария Борисовна кивнула и подала знак. Слуги внесли сундуки, те дары, что литвин привёз ей лично: бархат, узорочье, жемчуг, золотой пояс. Возвращение даров при отказе обычай старый и жёсткий, и по палате снова прошёл шёпот.

Олелькевич подошёл к сундукам, откинул крышку ближнего и достал жемчужное ожерелье, подержал на ладони, а потом протянул княгине.

— Оставь этот подарок себе, — сказал он. — Я получил отказ, это правда. Но я рад, что познакомился с тобой. И знакомству со свитой твоей, — тут он неторопливо, с расстановкой посмотрел на меня, — тоже рад. Пусть жемчуг будет памятью о госте, который уехал без невесты, но и без обиды.

Мария Борисовна приняла ожерелье с лёгким наклоном головы.

— Ты всегда будешь желанным гостем в Москве, князь.

— А Литва запомнит, что в Москве умеют отказывать так, что уходишь почти довольным. — Олелькевич коротко рассмеялся, поклонился трону, отдельно Ивану: — Расти большим, Великий князь. Аргамака, прошу, не гони, дай ему ещё возможность проявить себя. Первый год… он молодой, дурной… как все мы. — И повернулся к Хасану: — Ну что, царевич, дорога у нас долгая, наговориться успеем.

Они вышли вместе, киевский князь и сын хана Ахмата, и я смотрел им вслед со странным чувством. Как я уже сказал, Олелькевич показался мне достойным человеком, а мы, получается, его обманули.

Хотя, как мне кажется, он первым начал, когда послал каяться в грехах смоленского воина. В общем, политика не для чистоплюев и, чтобы не быть в подчинённой роли, надо замарать руки.

Казимир хотел цепного хана. Он его получит.

Когда палата опустела, Иван поймал меня в переходе.

— Дмитрий Григорьевич, а зачем мы отпустили татарина? Он же враг. Его отец на нас войной ходил, ты сам с ним… — Иван запнулся, — сам с ним бился.

Я оглянулся. В переходе, кроме нас и двух курмышских у дальней двери, никого не было.

— А ты как думаешь?

Он думал честно, наморщив лоб.

— Чтобы Орда грызлась сама с собой?

— Уже неплохо. А ещё?

— Чтобы… — он прикусил губу. — Чтобы за это заплатила Литва?

— Вот, — сказал я. — Запомни этот день, князь. Сегодня твоя мать одним «нет» и одним пленником заставила Казимира оплатить смуту, которая выгодна нам. Так тоже воюют. И чаще всего именно так войны и выигрывают — за чужой счёт и чужими руками.

Иван кивнул и вышел из палаты, а у выхода меня перехватил Варлаам.

— Красиво отказала, — сказал он вполголоса. — Я так понимаю, ты сделал то, что…

— Владыко… — перебил я Варлаама.

— Молчу, молчу, — он поднял ладонь. — Своё слово я тебе давно сказал, Дмитрий. Мы с тобой одной верёвкой связаны. И чем дальше, тем больше…

* * *

Беда пришла через три дня, откуда я совершенно не ожидал прилёта. Переезд из-за переломов Олены пришлось отложить, и мы жили на подворье рядом с Кремлём. Тем не менее дела требовали моего контроля. И с утра, когда я разбирал у себя в горнице сметы Александрийска, услышал крик и топот сапог на крыльце.

— Дмитрий! Беда!

Богдан влетел без стука, распахнув дверь.

— Османы на венецианцев напали! Прям на посольском дворе! Оружие вытащили, арбалеты друг на друга навели, луки… в общем, вот-вот резать друг друга начнут! Тебя требуют!

— Коня мне!

Я слетел с лестницы, на ходу цепляя саблю. Во дворе уже выводили Барса. Что там стряслось, я совершенно не понимал. Только вчера я ударил по рукам с венецианцами, продав им ещё двадцать орудий с порохом и ядрами. Османов ждала партия побольше — тридцать стволов по осеннему уговору. И если кому и было с чего дуться, так это венецианцам.

Но даже так, хвататься из-за этого за сабли… не понимаю.

Что-то не сходилось.

Скакали мы на всех парах. Богдан с пятком дружинников едва поспевал следом. У торговых рядов поперёк улицы разворачивался воз с сеном и я, не сдерживая Барса, перепрыгнул его. Попроси меня второй раз так сделать, едва ли согласился.

— Нооо, ноооо! — ускорил я Барса. И вскоре я был на месте.

Картина на посольском дворе стояла та ещё.

Двор раскололся надвое. У правого крыла сбились венецианцы, человек пятнадцать, все при оружии, впереди двое с взведёнными арбалетами. У левого османы, десятка два, сабли наголо, трое лучников с натянутыми тетивами. Московская стража стояла у ворот, не понимая, что делать. Приказы опустить оружие никто не выполнял. А нападать на посольский приказ было нельзя.

Я не стал спешиваться. И проехав на Барсе вперёд встал по центру между османами и венецианцами.

— Сулейман-бек! — рявкнул я. — Прикажи своим людям опустить оружие!

Сулейман-бек