Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

След от ручья изменился разительно, потому что больше не было ровной медвежьей походки. Отпечатки стали плутать и вилять из стороны в сторону. Шатун явно начал терять контроль над телом. Он заваливался на бок, волочил лапы, пропахивая в снегу кривые глубокие борозды.

Мы ускорили темп. Волки перешли на бег. Я рванул следом, игнорируя резь в легких и горящие огнем мышцы. Ветер свистел в ушах, колючие ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины.

Высоко над кронами елей раздался резкий, гортанный крик ворон. Черные птицы закружили над местом, хлопая тяжелыми крыльями и подавая сигналы.

Вожак мрачных волков вскинул морду, поймав запах прямо из воздуха и сорвался в галоп.

— Близко! — прорычал он на ходу. — След совсем горячий!

Собрав остатки сил, я рванул следом. Лес мелькал где-то на периферии. Сердце колотилось под горлом.

Мы вывалились из густого малинника на небольшую поляну. Я чудом не упал, зацепившись ботинком за очередной скрытый корень, и остановился, уперев ладони в колени.

Место оказалось до боли знакомым. Густые кроны вековых исполинов, старые узловатые корни, выпирающие из-под снега. Мы находились на самой границе тех дебрей, где некогда жил и проводил свой последний ритуал Лешрак.

Из всех углов бескрайней тайги хворого шатуна принесло аккурат сюда, к порогу мертвого хозяина.

В центре поляны, прямо посреди сугроба, замерла гигантская бурая гора.

Миша стоял спиной к нам. Его плечи были опущены, голова свесилась к самой груди. Густая шерсть висела грязными сосульками. Он не двигался, лишь мерно покачивался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся лапах.

Волки Мрака мгновенно обступили полукругом вокруг Миши. Они крались бесшумно, припадая животами к снегу и скаля белые клыки.

Во рту у меня стояла сплошная сушь. Я опустил автомат стволом вниз и сделал осторожный шаг вперед. Снег под подошвой громко скрипнул.

Над понурой башкой висела знакомая строка. [МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]. Цвет ее покуда держался желтым, только успокаивал он меня слабо. Я слишком хорошо помнил, как быстро эти буквы умеют менять окрас. Быстрее, чем зверь успевает прыгнуть.

Козырь у меня оставался ровно один. «Друг зверей» переводил звериную речь, и это была лишь видимая его половина. Вторая умела понимать чужие чувства, уговаривать, усмирять. Возьмет ли эта ласка мозг, выеденный хворью, не знал ни я, ни, подозреваю, сама Система.

— Миш, — хрипло позвал я. — Миш, ты меня слышишь?

Ветер стих. Ветви замерли.

Медведь вздрогнул. Бурая туша замерла. Огромный зверь медленно, невероятно медленно начал поворачиваться в мою сторону.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляю с завершением первого этапа скрытой цепочки задач. «Беда на тракте» завершена. Активирована задача «Спасти рядового Мишу».]

Глава 2

Движения Миши выходили рваным и неровным. Шатун переставлял лапы тяжело переваливаясь. Я невольно стиснул цевье автомата, а в горле пересохло.

Миша повернул морду в мою сторону и вперился взглядом.

Густая и мутная слюна пузырилась на брылях, тянувшись длинными нитями к самой земле, и волоклась по снегу. От желтых глаз зверя, которые я привык видеть умными, проницательными и почти человеческими, почти ничего не осталось. Белки налились багровой кровью, зрачки расширились до предела, затопив почти всю радужку чернотой.

Светящаяся строка над его косматой башкой дрогнула. Желтые буквы, складывающиеся в слова [МЕДВЕДЬ-ШАТУН], пошли рябью и стали наливаться тревожным оранжевым цветом.

И как бы внутренне я не пытался нащупать нашу с Мишей связь, попытаться остановить изменение цвета, но ничего не откликалось. Цвет планомерно изменялся и дальше.

В прошлой жизни мне доводилось провожать товарищей. Я приходил в больничную палату, сидел на шатком стуле возле койки, смотрел, как болезнь неумолимо выедает из человека жизнь. Но там все шло своим чередом, по капле. Человек угасал, терял силы, разум затуманивался медленно, давая время попрощаться и свыкнуться с неизбежным.

Здесь же болезнь корежила мудрое существо, превращая моего лохматого друга в обезумевшую машину для убийства прямо на моих глазах. От могучего шатуна валил густой пар. Шкура его взмокла насквозь, показывая всем вокруг, что жар сжирал его изнутри.

Шатун зажмурился до глубоких складок на переносице. Он резко мотнул головой вправо, затем влево, разбрасывая вокруг себя ядовитую пену. Здоровая когтистая лапа взмыла вверх и тяжело ударила по круглому уху. Миша бил сам себя, отчаянно пытаясь вытряхнуть из могучего черепа невидимую заразу и заглушить стук в висках.

Зверь захрипел. Звук рождался глубоко в его широкой груди, клокотал в горле и вырывался наружу жутким надрывным сипом. Когти на передних лапах с хрустом вонзились в мерзлую землю, оставив глубокие борозды. Миша вспарывал промороженную почву, выворачивая земляную крошку вперемешку со льдом. Бурая туша содрогалась от чудовищных мышечных спазмов.

Он боролся. Боролся изо всех оставшихся сил. Я видел это страшное противостояние. Могучий житель леса не желал сдаваться невидимому врагу. Мышцы на его загривке перекатывались буграми, челюсти сжимались с таким жутким скрежетом зубов, что звук отчетливо долетал до меня через всю поляну.

Вспомнился мне тот самый соседский кобель из детства. Сперва он сутки стоял над полной миской и выл от жажды, а после начал рвать цепь и кидаться на всякую тень. Добрый был пес, мы с ним хлебом делились. Я, мальчишка, глядел тогда через забор в его пустые стеклянные глаза и не находил в них ни капли узнавания. Вопрос тот в деревне решила картечь, и решала она его во дворе, при мне. Нынче я смотрел в такие же глаза у существа, способного одним ударом переломить пополам вековую сосну. И картечь в этот раз в судьи не годилась.

Волки Мрака по бокам от меня начали нервно переступать лапами. Вожак припал брюхом к снегу, черная шерсть на его хребте встала дыбом. Звери чуяли исходящую от медведя смертельную опасность, а чувствительные носы ловили густой запах испорченной крови и ярости.

Миша снова поднял тяжелую голову. Из его разинутой пасти вырвался стон, полный невыносимой и всепоглощающей муки. Рыка в этом звуке не осталось вовсе.

— Е… егерюшка, — выдавил из себя медведь.

От этого надломленного голоса у меня внутри все сжалось. Бас шатуна растерял всю свою былую мощь и основательность и теперьиз его гортани лилась одна сплошная агония. Слово далось ему невероятным усилием.

— У… ух… ха… ди…

Оставалось гадать каким только чудом ему удавалось сдерживать себя и продраться сквозь пожирающую мозг болезнь, чтобы сказать эти два слова из последних сил. И тратил он их на то, чтобы уберечь меня. Пока в звере остается такое донышко, за зверя дерутся