Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

и держите под рукой все, что касается венчания и болезни. Метрическую выпись, имена поручителей, скорбный лист с подписями врачей — все, из чего видно, что больная была в сознании и запись сделана по форме. Предупредите священника, чтобы его книги были в порядке: пусть проверит сам, раньше чужих. И живите, как жили. Если начнется — а я не поручусь, что не начнется, — идите ко мне прежде, чем объясняться с любым начальством. Первые объяснения портят дела чаще, чем первые ошибки.

Я спросил, сколько должен за совет. Он назвал цену умеренную, для конторы с такой табличкой даже скромную, и, принимая деньги, прибавил, что дела духовного суда ведет с меньшей охотой, чем гражданские, но вести будет, если понадобится: такие дела, сказал он, попадаются поверенному раз в десять лет, и упускать их грех.

На улице мороз стоял тот же, а день будто потемнел. Аня взяла меня под руку, и полквартала мы прошли молча.

— Он умеет, — сказала она наконец. — Отец. Даже за десять тысяч верст умеет сделать так, чтобы у людей испортилась жизнь. Сейчас понимаю, что воевать придется долго и скучно, бумагами. — Она сжала мой локоть. — Ничего.

Извозчик довез нас до Пристани к сумеркам. Во дворе у поленницы стоял человек, и я узнал его раньше, чем рука дошла до кармана с браунингом: Черепанов.

— Вадим Александрович, добрый вечер. На два слова.

— Я поднимусь, — сказала Аня и пошла к лестнице, не оглядываясь: порядок этот она знала уже не хуже меня.

Черепанов подождал, пока наверху стукнет дверь.

— Велено передать: господин Ли просит вас сегодня к семи. Там же, где всегда.

— Понял. Буду.

Он тронул шапку и ушел за угол, в сторону лавки. Я постоял, послушал двор — тихо, только у Ковалева внизу двигали что-то железное — и поднялся к себе.

— Ужин будет к твоему возвращению. И, Вадим… — Она помедлила. — День сегодня такой, что я скажу это. Возвращайся, пожалуйста.

— Всегда возвращался.

— Вот и продолжай в том же духе.

Браунинг я переложил в карман сюртука и вышел.

Наблюдателя я приметил через два квартала — знакомый парень в ватной куртке, все тот же неторопливый шаг по другой стороне. До угла Фуцзядяня он довел меня честно, а там отстал: дальше начиналась земля, где меня встречали и без него.

Войлочная дверь подалась туго, китаец у входа глянул сквозь меня и повел вниз, за дощатую перегородку. Чайник уже стоял на столе, и пар из носика шел тонкой струйкой — заварили только что, к моему приходу.

Ли поднялся мне навстречу, обозначил поклон и указал на табурет. Сел, разлил чай — сначала мне, потом себе, все как всегда.

— Точны, доктор.

— Служба приучила.

— Помню. — Он отпил глоток и пододвинул ко мне сверток. — Это за прошлое дело. Мы платим за сделанную работу.

Сверток я убрал во внутренний карман и отпил чаю. Торопить Ли было бесполезно, да и незачем: по тому, как он молчал, я уже понимал, что позвали меня не за расчетом.

— Вы знаете мост через Сунгари, — сказал он.

— Видел, как все. По нему я в Харбин и приехал.

— По нему все приезжают. И все, что нужно вашей армии, приезжает по нему же: снаряды, мука, люди, медицина. Один мост. Другого нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, и я так же спокойно кивнул. Но по спине побежали мурашки. Ой, как не нравится мне все это.

— Осенью, до ледостава, наши люди работали у моста, — продолжал Ли. — Под основание одного из быков, под водой, уложен заряд. Хороший заряд, уложен правильно. Взорвать его тогда не успели — по причинам, которые вас не касаются. Заряд лежит и ждет. Вода ему не вредит.

— И при чем тут я?

— Сейчас объясню. — Он долил мне чаю. — Зимой через реку ездят по льду, вы это знаете. Переездов два. Общий — в стороне от моста, крюком: берега почти везде крутые, удобные съезды только у моста, вот дорогу для всех и отвели подальше от поста, в обход. А вторая дорога идет у самого моста, вдоль него, там, где съезды. По ней пускают не всех: военных, чиновников, врачей. На въезде пост, спрашивают бумаги. Ваши бумаги там подходят.

— Подходят, — мрачно согласился я. — Дальше.

— Вы поедете через реку этой дорогой. В санях, с кучером. Кучер будет наш человек — он приехал издалека, специально для этой работы, русской речи почти не знает, поэтому говорить на посту будете вы: врач едет по надобности, кучеру говорить не положено. При нем будет предмет. По дороге, в нужном месте, он опустит его на лед. Предмет прожжет лед и уйдет на дно, к основанию быка. Через положенное время он взорвется, и от него взорвется то, что уложено осенью. Вас в этот час на реке уже не будет. От вас нужны сани, ваши бумаги и спокойное лицо. Больше ничего.

Я держал пиалу и смотрел, как оседают чаинки. Прожжет лед. Стало быть, начинка вроде термитной, и делал ее не кустарь. Человек, привезенный из Японии ради одной поездки. Заряд, уложенный под водой еще до ледостава. Это не список из канцелярии и не порванный провод. Это мост, по которому идет все.

— Почему я? — спросил я. — У вас люди есть, вы сами сказали.

— Потому что вас пропустят. Наших людей на ту дорогу не пускают. Вас проверять не станут. Врач на военной дороге — обычное дело, врачей там ездит по десятку в день. И потому, что вы показали себя человеком, который делает, что говорит. Мы это ценим. Такое дело абы кому не предлагают.

— А если на посту захотят посмотреть сани?

— Смотреть будет не на что. В санях поедет врачебная кладь — ваша, настоящая: сумка, ящик с бинтами, что возите обычно. Врач едет за реку по врачебной надобности.

Ли посмотрел на меня поверх пиалы.

— Вы задаете правильные вопросы, доктор. Продолжайте задавать их себе, когда поедете.

— Когда?

— Скоро. День вам назовут. До того живите, как живете: служите, лечите, ходите с женой по лавкам.

Он сказал это без насмешки, просто перечислил.

— Теперь о том, что после. После такого дела вам оставаться здесь нельзя, мы это понимаем. Своих людей