Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

мы не бросаем. Вас и вашу супругу вывезут — путь готов, надежный. Англия — союзница Японии. Там вы будете жить спокойно, под другим именем или под своим, как захотите. Врач с вашими руками нужен везде, а средства у вас будут такие, что можно и не служить. Считайте это платой. Другой такой работы вам никто и никогда не предложит.

— Я понял, — сказал я.

— Беретесь?

Я отпил чаю. Спешить с ответом не полагалось, да Ли и не ждал спешки.

— Берусь. Сделаю, что от меня зависит. Ехать, показывать бумаги я умею. Остальное — дело вашего человека, и за него я не отвечаю.

— Большего от вас не требуется. — Ли поднялся. — Готовьтесь и ждите. И вот еще что, доктор. Дело это — последнее. После него мы в расчете полностью, и никто никогда ни о чем вас больше не попросит. Думайте об Англии. Говорят, хороший климат.

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

* * *

Глава 2

Дорога сделала свое дело. Мозги проветрились, разум прояснился. К дому я подошел с готовым решением: Ане надо рассказать все.

Разболтать ей некому: светских знакомств у нас нет, визитов она не делает, с Гольдиным и Стрелецкой собирались куда-то выбраться, но куда и когда — не решили. Голова у нее соображает, я в этом убеждался не раз. Если что-то пойдет не так, пойдет оно не только для меня, и лучше, чтобы жена понимала, что происходит. От кого бежать и в кого стрелять — даже так можно сказать. Неведение защищает только в романах, и то не факт.

Ужин стоял на краю плиты, и, пока я раздевался, она молча собрала на стол. По моему лицу она все видела, но вопросов не задавала.

Я сел, съел полтарелки и отодвинул. Потом достал из внутреннего кармана сверток и положил на стол…

— Деньги? — спросила Аня.

— Да. — Я развязывать не стал. — А теперь слушай. Разговор будет долгий, и он не для передачи никому. Совсем никому.

— Я поняла.

И я рассказал — на этот раз все. Про Ли, про то, чем я ему обязан и чем он считает, что я ему обязан, про Мельникова, и наконец про мост. Про заряд под быком, уложенный осенью. Про сани, кучера, который не знает русского, и предмет, который прожжет лед. Про Англию.

Аня слушала, сложив руки на столе. Один раз встала — подвинуть чайник, чтобы не выкипел, и села обратно. Когда я закончил, она помолчала, но недолго.

— Ну вот, — сказала она. — Не зря я училась стрелять.

— Аня.

— Я серьезно. — Она подперла щеку ладонью. — Знаешь, о чем я подумала? Как скучно я жила в Италии. Утром прогулка, днем рисование, вечером мама принимает синьору Феррари. Самым большим событием месяца был концерт в курзале. А теперь мне предлагают Англию в награду за то, что мой муж взорвет мост. Согласись, есть разница. Небольшая, но все-таки.

— Есть, — согласился я. — В Италии тебя не могли убить.

— Об этом я и хочу спросить. — Она перестала улыбаться. — Надеюсь, ты не собираешься его взрывать?

— Взрывать я его точно не буду. — Улыбка у меня вышла кривая. — Остальное сложнее.

— Тогда думаем дальше. Даже если допустить, что мост с твоей помощью взлетит на воздух, ни в какую Англию мы не поедем. Нас убьют здесь, в тот же день. Везти двух человек тайком через полмира — это месяцы, деньги, чужие границы, и всю дорогу мы будем знать то, что знаем. А застрелить нас в Харбине можно за минуту. Я бы на их месте выбрала второе.

Вот так. Дочь графа Батурина, семнадцать лет, вся наука — от домашних учителей. Я пришел к тому же выводу на середине дороги, а она — за две минуты, не вставая из-за стола.

— Да, ты права. Очень похоже именно на это. — сказал я. — Поэтому слушай главное. С завтрашнего дня ты осторожна вдвойне. Дверь никому чужому не открывать, от дома одна не отходить, все покупки — с Семеном или со мной. Увидишь возле дома что-то непонятное — не разглядывать, подняться к себе и запереться. Браунинг держи там, где достанешь за секунду, а не в ящике.

— Он давно не в ящике. — Она сказала это спокойно, и я поверил сразу. — А ты?

— А я завтра поговорю с Ракитиным. Будем думать вместе.

Анна кивнула, поднялась и стала убирать со стола. У плиты она остановилась, держа тарелку.

— Вадим. Один вопрос, и я больше к этому не вернусь. Тебе страшно?

Врать ей я себе запретил давно.

— Страшно. Не за себя.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, будем бояться по очереди. Так экономнее.

Деньги мы убрали в дальний ящик. Трогать их не хотелось ни ей, ни мне.

Утром было все, как обычно. У Мещерякова температура держалась под тридцать семь, отделяемое уменьшалось, он изрядно ожил, ему не нравилось, что нога болит, короче, явные признаки выздоровления. Я записал все, велел Ситникову готовить перевязку и вышел во двор.

Жандарма Ракитина я нашел у конторы. Со времени истории с японцем его люди жили при госпитале постоянно, к ним привыкли, как к мебели. Стоит себе и стоит.

Этот был немолодой, с тяжелыми морщинами на лбу, я уже давно знал его в лицо.

— Голубчик, — сказал я. — Передайте Андрею Платоновичу: он нужен мне сегодня, срочно, пусть бросает все. И на людях ко мне не подходит вообще. В конторе, на втором этаже, в конце коридора есть кабинет, где лежат старые бумаги, туда никто не заглядывает. Я буду там с двенадцати. Запомнили?

— Так точно. С двенадцати. Сейчас же отправлю за ним.

Ракитин приехал как раз к двенадцати.

Кабинет был холодный, мрачный, пыльный, вдоль стен стояли полки с пачками накладных. Ракитин огляделся и положительно оценил выбор места коротким