Битва за битвой - Илья Городчиков

— Проводить, — ответил он. — И сказать кое-что.

— Говори.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я видел, как ему тяжело даются слова. Луков никогда не был красноречив, его язык был языком приказов, рапортов, коротких солдатских фраз. Но сейчас он искал что-то другое, что-то, что не умещалось в привычные формы.

— Ты знаешь, что я думаю о твоей затее, — начал он. — Два парохода против семи фрегатов — это безумие. Но я старый солдат, и я знаю, что иногда побеждает не тот, у кого больше пушек, а тот, кто готов умереть. Ты всегда был таким. С первого дня, как я тебя увидел. Ты шёл туда, где другие отступали. Ты делал то, что другие считали невозможным. Ты построил город, который никто не велел строить. Ты выстоял там, где другие пали.

Он замолчал, и я ждал, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Я не могу идти с тобой, — продолжил он. — Ты прав, я нужен здесь. Но если ты не вернёшься… — он запнулся, и я увидел, как дрогнули его губы, — если ты не вернёшься, я сделаю всё, чтобы твой сын вырос в городе, который ты построил. Клянусь тебе.

Я хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого я шагнул к нему, обнял, чувствуя, как его костлявые плечи напряглись под моими руками. Он не был человеком объятий, но сейчас не отстранился.

— Береги себя, Андрей Андреич, — сказал я. — Город нужен тебе.

— А ты береги себя, — ответил он. — Ты нужен городу.

На рассвете мы вышли в море.

«Пионер» шёл впереди, разрезая утренний туман острым носом. За ним, в полусотне саженей, дымил «Прогресс», его трубы выбрасывали клубы чёрного дыма, смешиваясь с серой пеленой, лежавшей над водой. Я стоял на мостике, вцепившись в поручни, и смотрел, как берег медленно тает за кормой, как исчезают стены, шпиль собора, мачты кораблей в гавани. Город, который мы защищали столько лет, оставался позади. Впереди было только море — и враг.

Финн, стоявший рядом, молчал, только изредка поворачивался, проверяя, не отстал ли «Прогресс». Его лицо, осунувшееся, бледное, было спокойно, и только глаза, вглядывающиеся в горизонт, выдавали напряжение.

— Ветер норд-вест, — сказал он наконец. — Слабый. Им будет тяжело маневрировать.

— Нам тоже, — ответил я.

— Нам тяжелее, — усмехнулся он. — Но мы меньше, и мы быстрее на короткой дистанции. Если удастся сблизиться, если зайти им за корму, если поставить дымовую завесу…

— Если, если, если, — повторил я его же слова. — Слишком много если.

— Другого у нас нет.

Я кивнул и снова уставился на горизонт. Там, за серой пеленой, за утренним туманом, шли корабли. Семь вымпелов, два фрегата, три корвета, бриг. Семьсот пушек против наших двадцати двух. Семьсот человек команды против наших ста семидесяти. Но у нас было то, чего не было у них, — отчаяние.

Часы тянулись медленно. Мы шли на юго-восток, туда, где, по словам майора Харпера, должна была появиться американская эскадра. Море было пустынным, только редкие чайки кружили над волнами, да далеко на горизонте темнела полоса берега, уходящая к югу. Я приказал держать пары, не экономить уголь, и механики, не разгибая спин, подбрасывали в топки всё, что горело, заставляя котлы реветь, как раненых зверей.

К полудню туман рассеялся. Море открылось до самого горизонта, и я, стоя на мостике, всматривался вдаль, туда, где небо сходилось с водой, и ничего не видел. Пусто. Только волны, только ветер, только чайки.

— Может, ошиблись? — спросил Финн, и в голосе его прозвучала надежда, которую он сам не хотел слышать.

— Не ошиблись, — ответил я. — Они идут.

Я не знал, почему был уверен в этом. Может быть, чутьё, которое вырабатывается годами войны. Может быть, страх, который обостряет чувства. Может быть, просто знание того, что враг не отступит, не откажется от своего плана, не упустит шанс уничтожить нас.

Мы шли ещё час, и я уже начал сомневаться, когда на горизонте показалась точка. Сначала я подумал, что это птица, или обломок, или тень от облака. Но точка росла, обретала форму, и через несколько минут я уже видел мачты, трубы, корпус. Корабль. Один.

— Фрегат, — сказал Финн, и голос его был спокоен. — Первый. За ним будут другие.

Я приказал держать курс прямо на него. Если они ещё не заметили нас, если туман скрыл наши трубы, если они не ждут встречи так далеко от берега… «Пионер» шёл ровно, машина работала на полную мощность, и я чувствовал, как палуба дрожит под ногами, как вода кипит за кормой, как напряжение растёт с каждой минутой.

Второй корабль показался через четверть часа. Он шёл правее первого, чуть ближе к берегу, и я узнал в нём корвет — более лёгкий, быстрый, с высокими мачтами и длинным носом. За ним — третий. Потом четвёртый. Они выходили из тумана, как призраки, как видение, и я считал, не веря своим глазам. Два фрегата, три корвета, бриг. Семь вымпелов. Они шли ровным строем, кильватерной колонной, и в этом строгом, размеренном движении было что-то неумолимое, как судьба.

— Видят нас? — спросил я.

— Пока нет, — ответил Финн. — Мы для них — точка на горизонте. Если они не ждут нас, могут принять за рыбаков или торговцев.

— Но скоро увидят.

— Скоро.

Я смотрел на флот, который шёл к нашему городу, к нашим домам, к нашим детям, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Семь кораблей. Семьсот пушек. Тысячи матросов, солдат, офицеров. Они шли убивать, грабить, жечь. Они шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашей кровью. И мы должны были остановить их. Двумя пароходами, двадцатью двумя пушками, ста семьюдесятью человеками.

— Приготовить мины, — сказал я. — Идём на сближение.

Матросы выкатили из трюма бочки с порохом, обвязанные смолёными верёвками, с фитилями, торчащими, как хвосты. Десять мин, которые должны были стать нашей последней надеждой. Мы выставим их на пути эскадры, и если повезёт, если они не заметят, если взрывная волна опрокинет хотя бы один фрегат, если сеем панику…

Я выбросил «если» из головы. Осталось только море, только корабли, только враг.

Мы шли на сближение, и я видел, как американцы начали перестраиваться. Их колонна дрогнула, фрегаты разворачивались