Кому много дано. Книга 4 - Яна Каляева

Центральная площадь города была непроглядной пропастью, другой край которой терялся в сумерках. Как и дно.

Дома-ульи, сразу ставшие крошечными, лепились к обрыву, вертикально уходящему вниз. Сама улица упиралась в пропасть.

А там…

А там пребывал объект, который собою являл, пожалуй, самое монументальное и впечатляющее из всего, что я видел на Тверди.

Да может, и на Земле.

В пропасти на железных цепях, каждая из которых была по толщине и длине как железнодорожный состав, висел исполинский куб. Черный, как антрацит. Безупречной геометрической формы куб размером с небоскреб.

Разумеется, совершенно гладкий — ни дверей, ни окон на антрацитовой поверхности не просматривалось.

Почетного караула около пропасти тоже не было — ну правда, кому придет в голову охранять вход, которого нет.

— Какой план? — интересуется Гнедич севшим голосом.

Я сосредоточенно изучаю окрестности. Ну не может эта хреновина быть абсолютно неприступной! Не бывает так.

Дядя Коля, не дождавшись ответа, вскидывает обе руки — и в провале загудел ветер! Гул, рев; ошметки травы и мусор летят над пропастью, в глубинах которой Гнедич устроил настоящее торнадо.

…Хрен там. На лбу Гнедича выступает пот, рожи у нас обоих в пыли, а ближайшая цепь даже не дрогнула.

— Егор, может, ты что-то сможешь? Эта, как ее, магия Мены? Поменяй стенку на дырку, а? — дядя Коля растерянно хихикает.

…А я, кстати, думал об этом. Моя сила не ограничивается ведь заменой черт характера у разумных. Как мне объяснял Макар, я могу менять ключевые характеристики любых объектов. Как он там выражался… «эмерджентные»? Сопля называл это проще: «суть вещей». Но… как ни странно, с вещами было сложнее, чем с разумными.

Видимо, потому, что суть неживого объекта по умолчанию неизменна, в отличие от характера нас, разумных.

А еще я должен быть хозяином тех вещей, свойства которых меняются.

Короче говоря, огромный черный куб в пропасти, который на самом деле Дворец Владык — явно не тот объект.

— Ну что у тебя за новый дар, племяш, — Гнедич машет рукой, — ни два, ни полтора. Был бы аэромантом — щас бы вместе попробовали эту штуку покачать, потрясти!

Думай, голова, думай!

Из-за поворота неожиданно доносится цокот копыт.

Дядя Коля пружинисто разворачивается, готовый атаковать — а я не дергаюсь.

Я и так знаю, кто там. Чуйка работает. А в основе обострившейся интуиции — тот самый «новый дар».

Если где-то убавилось — где-то прибавится, говорит он мне. Все связано!

— Я так и знал, что найду вас здесь, Верхние, — произносит Аймор, спрыгивая с седла.

В качестве ездового животного у него кентавр: тулово многоножки, потом торс вроде как человеческий, потом жуткая голова с фасеточными глазами, будто у стрекозы. И все какое-то металлизированное — словно безумная железная статуя ожила.

Шпага у Аймора в ножнах.

— Чем обязаны, юноша? — интересуется Гнедич.

Аймор, тряхнув головой, отбрасывает челку. Покрытые белой пленкой глаза глядят прямо на меня.

— За мной долг, — информирует он, — я прибыл отдать его, чтобы соблюсти принцип равновесности.

— Если ты про ту заварушку, — хмыкает Гнедич, — должок скорее за твоим другом, как его там, Меркутом? Егоров бросок его уберег от клинка в печень. А ты ведь и не участвовал.

Аймор качает головой:

— Нет. За мной. Если б Меркут погиб — виноват был бы я. Я не вовремя кинулся между ними. А главное — если бы это случилось… мне пришлось бы мстить. Мстить Тибату. Тогда… все бы рухнуло.

— Ладно, — машет рукой дядя Коля, — это ваши местные расклады, тебе виднее. И что, говоришь, хочешь теперь нам помочь? Отказываться не станем.

— Я знаю, что вы хотите попасть во Дворец. Это очень трудно… Но я готов указать вам тайную тропу.

Кладу руку на плечо Гнедичу, готовому разразиться античной цитатой, и просто говорю йар-хасут:

— Веди.

Равновесность не требует оговорок.

* * *

— Ты хочешь, чтобы я открыла им путь во Дворец, о юный Срединный?

— Да, я прошу об этом, Нижняя.

— Это смелая просьба, мальчик.

…Аймор нас далеко не увел. Зато увел глубоко.

От самых ворот мы двигались в сторону Дворца по центральным улицам — что казалось логичным. С гирляндами фонарей, снующими экипажами, отрядами стражи на взнузданных косолапых ящерах — эти улицы представлялись киношными декорациями, нарисованными в непонятной нам логике. Иллюстрациями к сложному лору, к запутанной внутренней жизни Изгноя.

Жители разных рангов, враждующие семейства аристократов, шестеренки бюрократического механизма Ратуши — все это как-то сочеталось друг с другом, образуя бурлящее варево в котле из крепостных стен.

…Но Аймор, оставив свою конягу у коновязи близ Дворца, повел нас вглубь от главных артерий: сначала в один переулок, потом в другой, ещеу́же; в подворотню; еще в одну; в подвал с жестяной дверью с надписью «Цирюльня», из которого обнаружился выход в третий переулок; и опять в подворотню, которая раздвоилась, и мелькнул наверху серый светлый квадрат колодца, в котором четыре окна слепо таращились друг на друга…

Пространство Изгноя охотно моргнуло несколько раз — и вот мы уже Аймор знает где, по ощущениям — далеко от Дворца.

Я очень надеюсь, что Аймор знает! — потому что Изгной, как я понял уже давно, столь же безжалостен к йар-хасут, детям своим, как и к нам — разумным, которым не повезло попасть в эту странную аномалию внутри аномалии.

Темные силуэты домов, тени, шорохи. Скрип половинки деревянной двери на петлях.

Дядя Коля пыхтит и хмыкает, но обстановочка его проняла — заткнулся.

Наконец…

— Вот сюда. За мной.

Аймор ведет нас к отдельному домику, который открылся вдруг нашим взорам в очередном из сырых, темных и пустынных дворов, похожем на дно ущелья.

Флигель. Двухэтажная «убитая» постройка — с гнилыми оконными рамами и почерневшей штукатуркой. Но внутри в одном из окошек виден желтый свет.

За дверью флигеля обнаруживается узкий коридор — совершенно несоразмерный даже этой невеликой постройке, — а в конце его — комнатушка за фанерной дверью.

Туда мы и втискиваемся вслед за Аймором — после его аккуратного стука.

Жительницу каморки мы не видим — только железную панцирную кровать внутри комнаты, а на той — груда тряпок.

Голос идет оттуда — старушечий, хриплый и дребезжащий, но глубокий.

…Нижняя! Старший из трех рангов йар-хасут. Я даже не знаю, хочется мне вытянуть шею, чтобы все-таки разглядеть старуху под одеялами, или… Или не хочется. Скорее все-таки второе.

—