Кому много дано. Книга 4 - Яна Каляева

кошмарах сниться, Егор. Я понимаю, конечно, что болотники эти — не люди, ну в смысле не разумные. Ну в смысле разумные, но не как мы! Со свободой воли у них не очень… Но они же, твари такие, воспроизводят лишь то, что мы сами и создаем. Кривое зеркало… Уф! Знать не хочу, что там было, в тех бумагах. Выберемся — я больше в твой Изгной ни ногой!

— Бабушке это скажи.

— Сначала надо догнать! Подготовилась, родимая, к спуску. Не то, что мы.

* * *

Улица ведет к центру. К тому, который еще центральнее, чем площадь с Ратушей. Да тут ведь и городок игрушечный! Расстояния крохотные!…Так казалось, когда мы, спросив у Вышних дорогу, отправились ко Дворцу.

Топаем уже минут пятнадцать. Цепочка фонарей бесконечна, дома-утесы проплывают мимо, а Дворец как был где-то там, впереди, так и остается. Даже хуже: мне начинает казаться, что «центр» отодвигается с каждым нашим шагом. А улица впереди тянется и тянется, как тянется кишка, которую никак не смотают обратно. Извините за образ, но других в голову не приходит.

— Николай, — говорю я, — нужен транспорт. Подозреваю, что пешком до Дворца мы доберемся к следующему столетию.

Как по заказу из-за угла выползает нечто, что можно с натяжкой назвать экипажем. Корпус напоминает супницу на колесах, но внутри диван с бархатной обивкой. Вместо лошади в оглобли впряжена тварь, похожая на помесь жука-носорога с паровым катком: шесть суставчатых ног, панцирь с медными заклепками, из спины торчит труба, из которой пыхает сизый дымок. На козлах восседает Срединный в кожаном фартуке и гоглах, сдвинутых на лоб.

— Эй, любезный! — окликает его Николай. — Подвезешь?

Извозчик придерживает конягу, которая фыркает паром и недовольно перебирает лапами.

— Куда?

— Ко Дворцу.

— К Дворцу, — присвистывает бомбила. — Это ж в самый центр. Это ж через три яруса. Это ж…

— Это ж дорого, — перебиваю я. — Мы поняли. Сколько?

— Ну, допустим… Сто часов радости. С каждого.

— Контрпредложение, — говорит Гнедич и широко улыбается. — Мы заплатим тебе впечатлениями от самой поездки. По прибытии.

Извозчик хмурится:

— Какими еще впечатлениями?

— О, друг мой, — Гнедич достает из-за пазухи плоскую фляжку — вторую! — ты даже не представляешь, какими. Поехали, не пожалеешь.

Забираемся в экипаж. Блин, как на аттракционе в Луна-парке! Сиденье идет по кругу, а по центру из пола поводки торчит здоровенный вентиль, то есть, простите, руль. Чтобы пассажиры могли сами себя вертеть.

Извозчик щелкает поводьями. Паровой жук чихает каким-то местом — и трогается.

А Гнедич начинает петь.

— Эх, дубинушка, ухнем! — ревет он, прихлебывая из фляжки. — Эх, зеленая, сама пойдет! Подернем, подернем, да у-ухнем!

Я вздрагиваю, извозчик подпрыгивает, жук едва не врезается в фонарный столб с перепугу.

— Подпевай, племяш! — командует Гнедич. — Чего сидишь как на похоронах!

— Я не знаю слов, — вру я.

— Ничего, там куплет один, остальное междометия. Эх, дубинушка, ухнем!

И я подхватываю, потому что а куда деваться:

— Эх, зеленая, сама пойдет!

Извозчик оглядывается на нас с выражением лица, которое я бы описал как «священный ужас, смешанный с восторгом». Его жук, кажется, прибавляет ходу.

Когда «Дубинушка» иссякает, Гнедич без паузы переходит к следующему номеру:

— Ямщик, не гони лошадей! — выводит он с надрывом. — Мне некуда больше спешить, мне некого больше любить!

Это уже романс, это требует душевного страдания, и Коля выкладывается на полную. Глаза полуприкрыты, голова запрокинута, фляжка в руке болтается в такт.

— Ямщик, не гони лошадей!

— У него паровой жук, — бормочу я.

— Пустое, — отмахивается Гнедич.

Извозчик, кажется, плачет. Или это пар из трубы ему в глаза попал.

Город проносится мимо. Ярус сменяется ярусом, мостики перекидываются над головой, фонари мелькают, как пьяные светлячки. А Гнедич все поет, и я подпеваю, где знаю слова, и даже где не знаю, потому что какая разница.

— Степь да степь кругом, путь далек лежит! — надрываемся мы хором. Помнится, на болотах я был очень против этой песни, но сейчас плевать, подходит. — В той степи глухой замерзал ямщик!

Пару раз даже прикладываюсь к фляжке.

Жук несется вскачь. Все его шесть ног мелькают так, что сливаются в сплошной веер. Извозчик больше не правит, а просто держится за козлы и слушает песни с открытым ртом.

Когда Коля, завершив исполнение очередного романса, допивает остатки, я, хлопнув себя по груди с нашивкой «13», начинаю орать про «порядковый номер на рукаве». Кажется, пора! Гнедич в восторге пучит глаза, показывает мне лойс.

— Это откуда? — хрипит он, утирая усы. — Тиль Бернес, не?

— Сам не помню. Но хорошая песня, правда?

— Отличная!

— А вот еще, Коля, я тебя научу! Надо петь слово «Ба-та-рей-ка!» — понял?

— Это про тяжелую судьбу пустоцвета?

— Почти.

Горланю куплеты, Гнедич же пылко, старательно выводит припев. Поем с таким жаром, что окна в ближайших домах, кажется, начинают дребезжать.

Наконец экипаж тормозит. Инсектоидная коняга тяжело дышит, выпуская струйки пара из всех отверстий.

— Приехали, — выдыхает извозчик.

Гнедич спрыгивает на мостовую, галантно подает мне руку, которую я игнорирую.

— Ну как тебе, любезный? — спрашивает он извозчика. — Стоило того?

Срединный в тихом восторге, даже сказать ничего не может.

— Это мы еще без цыган, — сообщает Гнедич, пряча фляжку за пазуху. — И без пальбы. В полном формате, знаешь ли, еще посуду об пол бьют. Но у тебя тут посуды не было, так что обошлись.

Хлопает извозчика по плечу.

— Бывай, друг! Вспоминай нас добрым словом!

Мы идем по улочке, которая загибается куда-то вправо.

— Ну что, — говорю я, — состоялся культурный обмен?

— Бессмысленный экспорт русской тоски и удали прямо в Хтонь, — кивает дядя. — Шумеры бы оценили.

Улочка делает поворот, и мы останавливаемся.

За поворотом открывается площадь. А там…

— Это, я полагаю, Дворец? — спрашивает Гнедич.

Я не отвечаю. Потому что да. Это, надо полагать, он и есть.

Глава 9

Как в Ингрии на Покровском острове

«Знатоки, что находится в черном ящике? — Там сидят Владыки Изгноя, господин ведущий! — И это… правильный ответ!»

Вот такой диалог прозвучал у меня в голове, когда мы повернули за угол.

Перед нами разверзлась бездна.