Созвездие Дракона - Мария Доброхотова

Уверенный, что никто его не потревожит, Мангон прошел в свой просторный кабинет, в котором уместились и тяжелый стол, и книжные полки, и камин с диваном. Он стянул сапоги, расстегнул пуговицы на сорочке, достал стакан и легким движением плеснул в него андронского виски. По его драконьему мнению, напиток сильно жег рот и имел неприятный привкус, но потом огнем растекался по членам, даря мягкость и легкость рукам и ногам. Именно за этим Мангон обратился сейчас к виски, ему явно требовалось немного расслабиться. С невозмутимым видом он сделал глоток, затем еще один, осмотрел кабинет, поставил на место книгу, которую просматривал с утра. И в этот момент сдался, уступил нахлынувшим воспоминаниям о Татане.

Мангон на мгновение забыл, как дышать. Он уперся кулаками о стол, склонил голову, и вьющиеся темные пряди упали на лоб. В темноте и тепле прогретого кабинета он наконец смог позволить себе дать волю чувствам. Дышать было трудно, и он засасывал воздух сквозь сжатые зубы и выталкивал его из легких. Перед глазами стояла Татана, такая, какой он ее не знал. Кожа обветренная, тронутая солнцем, но все такая же светлая, черты лица уже не были такими по-мальчишечьи угловатыми, какими он их помнил, а может, придумал. Ее лицо вытянулось, черты сгладились, стали более мягкими, женственными. Перед ним стояла не девчонка, вчерашняя гимназистка, а нежная молодая женщина, и хоть выглядела она растерянно, в глазах читались уверенность в себе и затаенная веселость.

— Татана, — по слогам произнес Мангон. Сколько лет он не произносил это имя! Воспоминания о нем были смешаны со стыдом, виной и страхом, и со сладким щемящим чувством, которого он не позволял себе ни до той встречи, ни после, а еще с ощущением свободы.

“Разве это может быть она? Разве такое возможно?”

Мангон вспомнил древний подземный храм, и то, как вскипала вода в пещерном озере, и саму Великую Матерь, от величия которой подкашивались ноги. Он помнил свой страх перед ней, и восхищение, и переполняющий душу восторг, когда истинная Матерь встала перед ним, смотрела на него, говорила с ним. Как можно было идти против Её воли, отказаться принести Ей дар? Мангон сам привел Татану в тот замок, говорил, что ему нужна помощь Аррон, старой драконихи, но уже после, задыхаясь от боли, он признавался себе, что помнил о храме, что оставлял такую возможность. Возможность принести Татану в дар. А эта девчонка? Обреченная на смерть с самого начала, она билась, трепыхалась, искала выход, верила до конца, что ей удастся выбраться из петли, которая затягивалась вокруг её горла все сильнее. Она протянула ему руку, приняла его тайную, уродливую сторону, презираемую и отверженную. Татана заслужила жизнь, и Великая Матерь не имела права ее отнимать.

“Она и не отнимала. Я сам привел Татану туда, первого человека, который был добр со мной после всего, что я сделал. Сам. Сам.”

Мангон вспомнил, как очнулся на каменной платформе, нависающей над озером в храме Великой Матери. Вокруг было темно и холодно, будто весь огонь, сама драконья суть ушла из тех каменных пещер. У дальней стены горели одинокие жаровни, но их света не хватало, чтобы как следует оглядеться.

— Татана? — позвал он хриплым голосом. Он помнил и хрипоту, и то, каким молящим был его тон, и содрогнулся от отвращения к самому себе. Конечно, Татана не ответила. Она была мертва, и Мангон знал это, хоть и не осознавал еще. Он некоторое время шатался по храму, выискивая, выкрикивая ее имя, но все было бесполезно: Великая Матерь приняла жертву. Адриан не помнил из ритуала ни мгновения, последним его воспоминанием было то, как из озера поднималась фигура Великой Матери, но как иначе можно было объяснить исчезновение Татаны? Но еще кое-что волновало его тогда, то и дело мягко толкалось в подсознании, но ускользало, едва Мангон пытался поймать мысль. И вдруг он замер, поняв: он не чувствовал больше дикость. К тому времени он уже несколько месяцев жил с едким зудящим чувством, напоминающим то ли нетерпение, то ли острый голод, чувством, побуждающим его отринуть все мелочное человеческое, расправить крылья и воспарить на Илибургом, над Иларией, надо всем миром. И забыть эти названия, имена и лица. Отдаться природе, позволить драконьей сущности захватить себя целиком, не оставив и следа от былого Мангона, который так любил бегать по крышам, разговаривать с простыми солдатами и читать книги, положив ноги на подлокотник кресла. И вот дикости больше не было. Адриан все еще боялся проверять, ведь после последнего обращения он с огромным усилием вернулся в человеческую форму, и ему могло больше не повезти… Но несмотря на свой страх, в глубине души он точно знал: дикость отступила. Он прошел ритуал, сделал, что должно, его жертва была принята, а в обмен дарована человечность. Будь она проклята!

Мангон тихо зарычал, переживая отголоски той боли. Пять лет и девять месяцев — именно столько он жил с мыслью, что он убил Татану, девушку, которую любил. И вот она появилась на пороге Зала Советов как ни в чем ни бывало, снова перевернув его мир с ног на голову. У него все было хорошо, он худо-бедно восстановил порядок в городе, собрал новый Верховный Совет, женился на женщине из благородного и влиятельного дома и даже ждал появления на свет наследника. Память о Татане превратилась в его пламя, и он был готов гореть в нем до конца жизни… А что теперь?

— Что теперь? — повторил Мангон вслух, обращаясь к самому себе.

Теперь она где-то рядом, он сам приказал ей выделить целый этаж в Изумрудной башне. Ей и этому Денри, молодому, наглому, веселому. Мангон бросил мрачный взгляд в окно, чувствуя, как черная ревность заливает грудь. Казалось, что Татана сошла из смелой мечты в этом костюме для путешествий, в отделанной мехом кожаной курточке и двумя косами, свисающими на грудь. Мангон заметил, что у нее были коротко выбриты волосы над висками, а косы на манер северян собирались из волос сверху, иногда так делал Регавик, его советник и старый друг, но на девчонке такая прическа выглядела странно и вызывающе притягательно.

Где-то в глубине квартиры раздался шум. Мангон вздрогнул, возвращаясь к реальности, и досадливо поморщился: наверняка Марисса вышла из комнаты. Она носила их ребенка вот уже шесть месяцев, и тот доставлял ей порядком неудобств. Марисса часто просыпалась ночью, но почти не беспокоила