Лаосский Гамбит - Сим Симович

где располагался импровизированный лазарет, бесшумно вынырнул капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, всё это время внимательно наблюдавший за русскими союзниками, подошел к Хмельницкому. Азиатский офицер не понимал слов, но энергетика, исходившая от этих огромных белых людей, была предельно ясна. Они шли умирать, чтобы забрать с собой как можно больше врагов.

Семён повернулся к союзнику и жестами, помогая себе скудным английским, объяснил диспозицию.

— Мы… идти туда. Удар. Бум, — командир ткнул пальцем в базу «Омега-Три» на карте. — Вы… оставаться. Спрятать раненых. Глубоко в пещеры. Очень глубоко. Завтра здесь будет много огня. Напалм.

Нгуен посмотрел на карту, затем на суровые лица десантников. Во взгляде вьетнамца читалось глубочайшее, почти религиозное уважение. Партизаны знали цену самопожертвованию. Капитан твердо приложил кулак к своей груди, затем указал на раненых Зимина и Тарасова.

— Мои братья, — ломано произнес партизан по-русски. — Мы уйти в Нижний Мир. Земля укроет. Огонь не достать. Вы… бейте их. За Вьетнам. За Советы.

Сделка была скреплена крепким мужским рукопожатием. Вьетнамцы брали на себя спасение немобильных бойцов, пряча их в глубинных карстовых разломах, куда не достанут даже самые тяжелые бункерные бомбы. Ударной пятерке псковской роты больше не нужно было оглядываться назад. Тыл был обеспечен.

— Пилюля, — инструктор посмотрел на хмурого прапорщика, перебиравшего ампулы. — Ты остаешься за старшего среди наших. Головой отвечаешь за сохранность Зимина и Тарасова. Если мы не вернемся… выводи парней к границе, как всё утихнет.

Иннокентий Петрович желчно скривился, но спорить не стал, понимая всю тяжесть момента. Эскулап подошел к каждому из уходящих бойцов и молча всучил по два индивидуальных шприц-тюбика с промедолом и горсть американских стимуляторов.

— Колеса жрать только в крайнем случае, когда мотор начнет отказывать, — проворчал медик, отводя глаза. — Сердце посадите к чертовой матери. И смотрите мне… Возвращайтесь. Кто мне иначе статистику по пулевым ранениям портить будет?

Хмельницкий усмехнулся, пряча ампулы в разгрузку.

— Обязательно вернемся, Петрович. С полными карманами трофейного спирта для твоей аптечки.

Командир резко развернулся к ударной группе. Эмоции были отброшены. Впереди лежал чудовищный марш-бросок на грани физиологических возможностей человеческого организма. Пятеро против сотен. Ножи против авиации. Безумие против холодного расчета ЦРУ.

— Сбор оружия и боекомплекта! — лязгнул сталью голос офицера. — Выгребаем всё. Лишний вес сбросить. Только патроны, гранаты и смерть. Шаг в бездну начался, славяне!

Под каменными сводами пещеры воцарилась деловитая, звенящая металлом тишина. Никакой суеты, никаких лишних движений или пафосных речей перед лицом неминуемой смерти. Воздушно-десантные войска готовились к работе.

Атмосфера напоминала кузницу перед генеральным сражением. Специфический, резкий запах оружейной смазки, порохового нагара и застарелого пота вытеснил сырую пещерную затхлость. Каждый боец ударной пятерки превратился в замкнутую экосистему, настраивающую свой внутренний механизм на максимальную отдачу.

Семён Хмельницкий сидел на корточках, методично перебирая содержимое своей разгрузки. Командир безжалостно выкидывал всё, что не способствовало нанесению максимального урона противнику. В сторону полетели запасные фляги, банки с американской ветчиной, влагозащитные пончо и сменные носки. Вместо них подсумки набивались тускло поблескивающими магазинами к карабину, гранатами и сигнальными ракетами.

— Двадцать килограммов лишнего веса долой, — констатировал рязанец, затягивая ремни на похудевшем рюкзаке. — Оставляем только воду, стимуляторы Пилюли и свинец. Если мы не доберемся до «Омеги-Три» до рассвета, жратва нам всё равно больше не понадобится.

В противоположном углу Арнольд Арчибальдович Смолянинов священнодействовал над своим смертоносным арсеналом. Аристократ расстелил на плоском камне чистую плащ-палатку и с грацией ювелира раскладывал на ней матово-белые бруски пластида С-4.

— Сорок два килограмма концентрированного американского налогоплательщика, — удовлетворенно мурлыкал сапер, пересчитывая заряды. — Плюс детонаторы замедленного действия, радиовзрыватели и моток детонирующего шнура. Заметьте, господа, мы идем взрывать их же базу их же взрывчаткой. В этом есть определенная поэзия высшего порядка. Ирония судьбы, завернутая в пластиковую оболочку.

— Ты, Арнольд, главное, эту иронию по дороге не растряси, — прогудел Ян Генрихович, укладывая в свой необъятный ранец последние реактивные выстрелы для РПГ. — А то споткнешься о корень, и от нашей доблестной компании останется только кратер в лаосской грязи и красивая строчка в засекреченных некрологах.

Штурмовик проверил ход помпы своего трофейного дробовика, удовлетворенно кивнул и добавил:

— Как утверждал старик Шопенгауэр: «Всякая жизнь есть страдание». Но сегодня мы щедро поделимся этим страданием с буржуазными эксплуататорами. Лично я планирую стать для них непреодолимым кризисом перепроизводства… картечи в их организмах.

Ритмичный, гипнотический звук нарушил философские излияния обрусевшего немца.

Вжих… Вжих… Вжих…

Иван Михайлович Скобарь сидел на перевернутом ящике, широко расставив могучие ноги. На коленях пулеметчика покоился увесистый оселок, по которому он плавными, выверенными движениями водил лезвием малой пехотной лопатки. Старая добрая советская МПЛ-50, с потертым деревянным черенком, блестела в полумраке как серебряный полумесяц.

— Вот скажи мне, Ян, — басовито заговорил псковский Илья Муромец, не отрываясь от своего занятия. С лезвия снялась тончайшая металлическая стружка. — Зачем заморские спецы такие длинные тесаки таскают? Это ж неудобно. В тесноте не размахнешься, за ветки цепляется.

— Понты, Иван Михайлович. Исключительно капиталистические понты, — охотно отозвался Кабыздох, затягивая шнуровку на тяжелых ботинках. — Хотят казаться страшными пиратами.

— Во-во. А лопатка — это вещь универсальная. Оружие пролетариата, — Скобарь провел большим пальцем по заточенной кромке, удовлетворенно хмыкнув. — Ей и окопчик отрыть можно, и консерву вскрыть, и, ежели вражина в ближнем бою попадется, аргумент выходит железобетонный. Три заточенные грани. Рубит, колет, режет. Ни один хваленый рейнджер со своим ножичком против саперной лопатки не выстоит. Главное — вложить в удар всю пролетарскую ненависть.

— Истинно так, брат Иван. Ибо сказано: перекуют мечи свои на орала, — донесся из темноты тихий, но пробирающий до костей голос Нестора Шульги. — Но пока время жатвы не пришло, наши орала будут разить грешников почище любого меча.

Снайпер поднялся со своего места. Его СВД была вычищена так, что вороненая сталь казалась бархатной. Крестоносец снял каску, обнажив коротко стриженную голову, и опустился на колени прямо на каменный пол.

Разговоры в пещере мгновенно стихли. Даже желчный прапорщик Пилюля, колдовавший над перевязками раненых в дальнем конце грота, замер, уважительно склонив голову. Десантура знала: если Шульга начал молиться вслух, значит, впереди их ждет самая страшная мясорубка из всех возможных.

Нестор сомкнул ладони на груди. Тусклый красный свет выхватывал из полумрака глубокие шрамы на его лице.

— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани, — мерно, словно читая