Вурдалак на полставки - Анна Рия

Он сидел за столом, рылся в бумагах и даже не посмотрел на меня, когда я вошла.

— Сегодня должен прийти капитан Следствие, — буркнул он. — Хочет поговорить со всеми, кто вскрывал тела с... особыми повреждениями. Обычная процедура. Будет спрашивать про характер увечий. Так как вскрытием занималась в основном ты, ты и побеседуешь с ним.

Моё сердце ёкнуло. Обычная процедура?

Капитан Следствие появился ровно в десять. Его взгляд был таким же пронзительным и безэмоциональным, как и в прошлый раз. Он уселся напротив меня в пустом процедурном кабинете, положив на стол тонкую папку.

— Елизавета, спасибо, что уделили время, — начал он, его голос был ровным, почти гипнотическим. — Просто уточню некоторые детали по вашим отчётам. Вы указали, что в ряде случаев повреждения носят следы… животного происхождения. Но при этом слишком точны для животного. Интересное наблюдение.

— Я лишь констатировала факт, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Края разрывов… нетипичные.

— Понимаю. Скажите, а во время работы с этими телами… вы не замечали ничего необычного? Может, посторонние запахи? Особые… ощущения?

Вопрос прозвучал как невинное любопытство. Но его глаза, холодные и изучающие, сверлили меня насквозь. Он выводил меня на чистую воду. Играл со мной.

— Запах формалина перебивает всё, — пожала я плечами, делая вид, что не понимаю намёка. — Ничего необычного.

В этот момент он неловко двинул локтем, и ручка с его папки упала на пол, покатившись прямо к моим ногам.

— О, простите, — произнёс он с лёгкой, наигранной досадой. — Неловкость.

Инстинктивно, почти не глядя, я молниеносно наклонилась и подняла её. Движение было слишком быстрым, слишком точным, слишком… нечеловеческим. Я замерла, зажав холодный пластик в руке, понимая, что попалась. Я не должна была так быстро среагировать.

Капитан Следствие медленно протянул руку, чтобы забрать её. Его пальцы ненадолго задержались на моих, и я почувствовала исходящий от него холод.

— Потрясающая реакция, — тихо заметил он, и в уголках его глаз заплясали едва заметные морщинки — подобие улыбки. — Прямо как у профессионального спортсмена.

Он взял ручку, его взгляд снова стал тяжёлым и пристальным.

— Вы точно ничего необычного за собой не замечали, Елизавета? Никаких… изменений?

Я сидела, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Но вместо страха его пристальный взгляд внезапно вызвал во мне волну раздражения. Кто он такой, чтобы смотреть на меня, как на насекомое?

— А это как относится к делу, капитан? — мои слова прозвучали на удивление холодно и грубо. Я откинулась на спинку стула, слегка запрокинув голову. — Или ваши служебные интересы внезапно расширились до моей личной жизни?

Я позволила себе медленно провести языком по верхней губе, глядя на него с вызовом.

— Если вам так уж интересно, что я замечаю за собой, могу предложить более… неформальную обстановку для допроса.

Он смутился. Настоящим, человеческим смущением. Его пронзительные глаза на мгновение опустились, он поправил несуществующую складку на рукаве, кашлянул.

— Я… э-э-то… я имел в виду сугубо профессиональные аспекты, — пробормотал он, и его официальный, отлакированный тон дал первую трещину.

После этого лёд был сломан. Вернее, он превратился в тонкую корку, под которой бушевала моя ярость и его сконфуженность. Мы проговорили ещё часа два. Я тщательно, с почти хирургической точностью, описала все тела, все раны, все свои «профессиональные наблюдения». Я заваливала его терминами, деталями, заставляя его концентрироваться на бумагах, а не на мне. Он делал пометки, кивал, и его взгляд уже не был таким всевидящим.

Наконец он встал.

— Благодарю вас, Елизавета. Вы… очень подробно всё изложили.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше необходимого, но теперь в нём читалась не подозрительность, а какая-то озадаченность. Затем развернулся и направился в кабинет к Борису Игнатьевичу.

Просидел он там добрых три часа. Когда вышел, выглядел немного помягшевшим. Кивнул мне на прощание и удалился.

В голове пронеслись слова Орлова: «офисный клерк». Да, этот не был опасен. Беззубый щенок по сравнению с такими, как Влад или Орлов. Без прямой указки сверху он вряд ли бы сунулся дальше бумаг.

После окончания рабочего дня на телефон пришла смс от Маши. «Нет, сегодня не получится. Давай в субботу в Гробнице в 6 вечера. Мне нужно с тобой тоже поговорить. Серьёзно».

Сообщение вызвало лёгкую тошноту. «Серьёзно». Что это могло значить? И почему именно в «Гробнице»? Стало не по себе.

* * *

Утро следующего дня началось с тревожного звоночка — вернее, с его отсутствия. Войдя в морг, я сразу почувствовала неладное. Слишком тихо. Слишком… пусто.

Первым делом я направилась к шкафу, где хранились текущие дела. Полка, отведённая под дела «художника», была пуста. Исчезли не только папки, но и все образцы, фотографии, диски с записями камер.

Сердце ушло в пятки. Я почти бегом бросилась в холодное отделение. Холодильные камеры, где должны были храниться неопознанные останки последних жертв, были пусты. Чисто вымыты и пусты. Словно их никогда и не было.

Последней надеждой был архив. Я влетела в подвал, сломав по пути ручку двери (опять!). Стеллажи с делами десятилетней давности стояли нетронутыми. Кроме одного. Той самой полки, где лежало дело № 347. Там теперь аккуратно стояли папки с отчетами о несчастных случаях на производстве за 2015 год.

Всё. Все улики. Все доказательства, все ниточки, ведущие ко мне и к настоящему убийце, были стёрты.

Я вломилась в кабинет к Борису Игнатьевичу, не постучав.

— Борис Игнатьевич! Папки! Тела! Они исчезли! Художник...

Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было усталым и каменным.

— Какие папки, Смирнова? — отрезал он сухо, без единой эмоции в голосе. — Мы больше этим не занимаемся. Забудь. И займись, наконец, своей настоящей работой. Приёмка, акты, текучка. Всё.

Он повернулся к окну, ясно давая понять, что разговор окончен. Его спина была непробиваемой стеной.

Я стояла, парализованная. Это было не просто забвение. Это была система. Кто-то очень могущественный нажал на рычаг, и гигантская машина провернулась, стерев всё в порошок. И мой начальник, мой всегда такой несгибаемый Борис Игнатьевич, просто подчинился.

Я вышла из кабинета, чувствуя себя абсолютно пустой. Охотники, вампиры, суккубы — всё это казалось теперь почти милой сказкой по сравнению с леденящей душу реальностью: кто-то позаботился о художнике и его «творениях».

Глава 19: Профпригодность

Пятница. Конец самой долгой и бесполезной недели в моей жизни. Я отрабатывала смену на автопилоте, чувству себя механизмом, который тихо скрипит на износ. Домой шла, почти не видя дороги, и по привычке зашла