Вурдалак на полставки - Анна Рия

Дома пахло сдобой и уютом, который больше не проникал внутрь. Бабушка сидела за кухонным столом, её слепые глаза были направлены прямо на дверь, будто она ждала.

— Принесала своего мяска, я слышу, — сказала она без предисловий. Её голос был непривычно плоским, без обычной мягкой поволоки. Она обнюхала воздух. — Уже не первый раз. Думаю, ты уже прошла полный этап обращения. Чую я в тебе звериное. Поди, давно обращаешься?

Я застыла на пороге, сжимая пакет так, что целлофан затрещал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Бабуля… я…

— Не хотела тебе такой участи, — перебила она, и её голос дрогнул. — Молчала до последнего. Надеялась, обойдёт. Но нет… Проклятие наше семейное. Твой прадед таким был. Не уберегли его тогда. Думали, на нём и оборвётся. Думали, тебя пронесёт. А нет… Видать, твоя работа подтолкнула. Слишком близко к краю подошла, слишком много смерти увидела. Она и разбудила то, что спало.

— Бабуля, — голос мой сорвался на шёпот. — Почему ты молчала всё это время? Я же спрашивала, я же рассказывала про сны, про странности!

Она тяжело вздохнула, её морщинистые пальцы сжались в кулаки.

— Знаю, внученька, знаю. Не хотела верить. Не хотела пугать тебя раньше времени. Коль уж обратилась… — она выдохнула, и в её позе появилась какая-то твёрдая решимость. — Очень хорошо, что сразу научилась контролировать своего зверя. Хоть немного.

Она приподняла голову, её невидящие глаза будто сверлили меня.

— За охотников не переживай. Не тронут тебя. Пока не убьешь никого. Ты же… не убивала?

В её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, человеческий.

— Нет, бабуль, — я покачала головой, чувствуя, как камень сваливается с души. — Я думала, что это я. Но нет. Кто-то другой. Кто-то подставляет меня.

Бабушка задумалась, её пальцы принялись выбивать нервную дробь по столу. Потом она резко хлопнула ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть.

— Так! Ладно! Значит, так. Она потянулась к своему верному багету, лежавшему рядом, и постучала им по столу для важности. — Я знаю способ усмирения. Не избавиться, нет. А сделать так, чтобы ты могла свою… диету… свести до минимума. Чтобы не рвало тебя на части по ночам.

Она встала и подошла ко мне вплотную, тыча багетом мне в грудь. Её лицо было суровым и невероятно мудрым.

— Тебе нужно найти баланс. Между зверем в тебе и твоим предназначением».

— Предназначением?» — растерянно переспросила я.

— Ага! — она ткнула меня багетом чуть сильнее. — Ты же сама хотела! Быть полезной! Лечить людей, добро делать! А тут конфликт у тебя внутри произошёл! — Багет снова упёрся в мою грудь, прямо в сердце. — Ты должна понять, как свою волчью силу, свою ярость эту… на благо обратить. Для других. Не прятать её, не душить, а направить. Вот тогда и баланс найдёшь. И голод отступит. Потому что ты будешь не просто есть, чтобы выжить. Ты будешь… восполняться. Через дело.

Я смотрела на неё, на эту маленькую, почти слепую старушку, которая оказалась сильнее и мудрее всех охотников и вампиров вместе взятых. И впервые за долгое время внутри не заурчало что-то голодное и тёмное. Впервые там посветлело.

— Как? — спросила я уже без отчаяния, с надеждой.

— А это тебе думать, внученька, — она снова села и принялась наливать чай. — Твоя сила, твоя и задача. А я вот пирожки печь буду. С капустой. Или с мясом, если захочешь. Выбор за тобой.

Выбор. Да, он был. Не между человеком и монстром. А между тем, как использовать свою природу. Я посмотрела на пакет с фаршем, потом на бабушку. И впервые улыбнулась по-настоящему за последние несколько недель.

С капустой, бабуль. Сегодня — с капустой.

Мы говорили с ней ещё долго, допивая остывший чай. Я рассказала ей всё. И про охотников, и про Влада, и про пропавшие тела. Она слушала, кивая, и временами её лицо омрачалось.

— Вот и я про своего чёрного пса думала, — призналась она, разминая пальцы. — Снился он мне, чудился во дворе… Думала, кто-то беду наводит, порчу насылает. Ан это, выходит, про тебя всё было. Чуяло моё сердце перемены да опасность твою. Видела я тебя уже не прежней, а иной. Сквозь пелену эту слепую.

Я вспомнила то утро, её слова, брошенные почти что вскользь. «Ты же у меня охотница теперь».

— Бабуля, а почему ты тогда меня охотницей назвала? Ты же не могла знать...

Она немного помолчала, её слепые глаза будто смотрели в самую суть вещей. — Тот, кто смог укротить своего зверя сразу, с первого раза, не обличаться в него при каждой капле крови… у того потенциал. Не добычи, а именно охотника. Великого, может быть. Сильный дух куда важнее сильной лапы.

Она сделала паузу, давая мне это осознать.

— А раз уж такой важный господин к тебе проявил интерес…

— Влад, бабуль.

— Ах, да, Влад, — она повела плечом, будто его имя было не важнее имени соседского кота. — Так вот. Раз он к тебе присматривается, значит, видит то же, что и я. Не угрозу. Не ошибку. А потенциал. Редкий и ценный. Он не стал бы тратить время на обычную оборотеньшу, которая от своего нюха с ума сходит.

Её слова падали, как камни в воду, и круги расходились, меняя всю картину моего мира. Я была не проблемой. Я была… перспективой.

— Так что не ной, внучка, — заключила она, снова становясь суровой старухой с пирогами. — Голову включи. Силу свою на дело направь. А там посмотрим, кто кого подставляет.

Она допила чай и поднялась, чтобы поставить пирог в печь. А я осталась сидеть за столом, переваривая услышанное.

Страх никуда не ушёл. Но к нему добавилось нечто новое — азарт. И решимость.

* * *

Вечер субботы. Сердце отстукивало нервную дробь против рёбер, пока я шла к «Гробнице». Что за тайны могли быть у Маши? Почему именно здесь? Предчувствие скребло на душе ледяными когтями.

Дверь в бар с тихим шипением отъехала в сторону, выпустив на меня волну густой, сладковатой атмосферы. И первое, что я увидела, заставило меня застыть на пороге.

За стойкой, как и полагается, стоял Степан, протирающий бокалы. Но прямо перед ним, облокотившись на стойку и беззаботно болтая ногой, сидела Маша. Она что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а он слушал с той самой вечной, немного отстранённой полуулыбкой. И самое шокирующее — она любезничала с парнем у стойки, тому самому с переливающейся кожей, которого мы с ней когда-то