Чужое тело - Garickson

Пот застилал глаза солёной пеленой, въедаясь в ссадины на лбу. Мозг постепенно освобождался от лишних эмоциональных шумов, оставляя лишь чистую физиологию: вдох через нос, выдох через рот, контроль дистанции, устойчивость стопы на скользкой глине.

Каллиган заметил, как я экономлю амплитуду движений, избегая размашистых замахов.

— Ишь ты… — пробурчал капитан себе под нос, расправляя плечи. — Кость экономит, сукин сын. Соображать начал.

Когда капитан наконец скомандовал отбой, я шатающейся походкой вышел из полумрака оружейной на свежий воздух и поплёлся к глубокому колодцу у кухонного корпуса.

Вода в дубовой бадье была ледяной, покрытой тонкой корочкой свежего льда. Я зачерпнул воду ссаженными ладонями и с наслаждением сунул туда горящее лицо. Кожа моментально вспыхнула от ледяного шока, но в голове прояснилось.

В этот момент из-за угла кухонного сарая долетели женские голоса. Замковые кухарки вышли вытряхнуть ветошь и выбросить очистки.

Я сначала не придавал их бытовой болтовне никакого значения, продолжая вытирать мокрое лицо и шею рукавом пропотевшего дублета.

— …я тебе как перед Богом говорю, Эльза, опять подать задрали! — ворчал первый, грубый женский голос. — Почти на четверть против прошлой осени вышло! Муж с выселок приезжал — сам не свой ходит!

— Так всем подняли, девка, — вздохнула вторая женщина, постарше. — Война на юге скоро вдарит, графу солдатам да наёмникам платить надо. Вон и конюхам жалованье добавили.

— Всем-то всем, да только где её брать, эту подать? Чем платить-то, если рожь побило?

Зазвенела сбрасываемая в деревянную бадью оловянная посуда.

Вторая женщина качнула головой, приглушив голос:

— Хорошо хоть в том же Нидерхольме народу прибавилось. Погорельцы с Вайсбаха туда прошлым месяцем подались, когда их деревенька от лесного пожара сгорела. Семей шесть или семь, не меньше, на новые выселки встали. Деревья валят, избы рубят.

Я мгновенно замер, прекратив вытирать лицо.

Рука с рукавом так и застыла у подбородка.

— Да какие там шесть! — отмахнулась первая кухарка. — Больше! Я сама видела, когда их староста на прошлой неделе в замок привозил закуп на соль: телег было не меньше десятка! Народу там теперь — не протолкнуться, полна деревня изб.

Голоса начали постепенно отдаляться в глухое нутро кухонного коридора:

— Ну и ладно. Пусть строятся. После того пожара людям же надо где-то прислониться… Лишь бы налог исправно платили, тогда и граф их не согонит.

Тяжёлая дверь кухни захлопнулась.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как ледяная капля стекает с подбородка за воротник льняной рубахи.

Нидерхольм.

В отчёте Мастера Освальда Клемма, который лежал на столе у графа Конрада не далее как два часа назад, чёрным по белому было написано каллиграфической латынью: 23 двора.

Если с вайсбахского пожарища туда перебралось минимум восемь-десять семей и встало на землю, расчистив выселки — это означает как минимум тридцать один или тридцать три двора!

Даже если этот рекрутский и налоговый отчёт составлен с небольшой задержкой…

Налог.

Налоговая сумма в ведомости Освальда была посчитана строго исходя из двадцати трёх дворов!

Оставшиеся восемь или десять подворий — это почти треть всей обновлённой деревни! Треть неучтённой подати зерном, скотом, курами, воском и серебряной монетой, которая просто… растворилась в воздухе. Не дошла до графской казны. Не попала на страницы официальных книг.

4

Я стоял у колодца абсолютно один.

Сырой ветер доносил со стороны кузницы запах раскалённого угля — Куно качал мехи, выковывая очередную партию подковных гвоздей.

Вода с мокрого каната медленно, с редким, гулким стуком падала обратно в глухую, тёмную глубину сруба.

Тук… Тук…

Я заставил себя сделать глубокий вдох и выдох, сохраняя абсолютное хладнокровие.

Аналитический разум историка включился на полную мощность, отбрасывая эмоции.

Так. Давай без скоропалительных выводов. Это пока ничего не доказывает. Абсолютно ничего.

Одна случайно подслушанная фраза кухарок. Одна цифра в неразобранном отчёте на столе у отца. Слишком мало данных для того, чтобы предъявлять кому-то обвинения или делать системные выводы.

Возможно, погорельцев Вайсбаха освободили от уплаты податей на первый год по личному указу самого графа Конрада — чтобы дать людям встать на ноги и срубить избы. Нормальная средневековая практика освоения пустующих земель.

Возможно, Мастер Освальд ещё просто не успел внести новые выселки в главный земельный кадастр графства из-за бюрократической волокиты.

Возможно, староста Нидерхольма сам скрывает новых поселенцев от графских сборщиков, кладя разницу себе в карман или просто покрывая односельчан.

Причин могло быть с десяток.

Но внутри меня уже проснулось то самое знакомое, чисто профессиональное чувство контролёра.

Так чувствует себя преподаватель или архивист, когда при беглой проверке огромного финансового отчёта случайно натыкается на мелкую арифметическую ошибку на третьей странице. Ошибку, которая кажется слишком аккуратной, слишком симметричной, чтобы быть случайной опечаткой уставшего писаря.

Ты ещё не знаешь, намеренный это подлог, хитрая растрата или банальная халатность исполнителя. Но ты уже чётко понимаешь: весь документ, вся цепочка ведомостей нужно перепроверять с самого начала.

Я взял пустую бадью, вылил остатки воды в колодец и медленно побрёл к винтовой лестнице донжона.

5

Вечером, сидя в своей узкой каморке при свете единственной чадящей сальной свечи, я не мог сосредоточиться на пергаментных листах.

Перед глазами стояли не латинские строки отца Ансельма о смирении.

Перед глазами стояли идеальные, каллиграфические колонки Мастера Освальда Клемма.

Ровные, безупречные цифры.

Нидерхольм — 23 двора.

Я закрыл книгу, отложил костяной стиль и положил ладони на колючее одеяло.

Управляющий графства Освальд Клемм был человеком невероятной, почти болезненной педантичности. Он помнил цену каждого фунта гвоздей в замковой кузнице. Он помнил наперечёт каждый мешок ржи и овса в закромах. Он знал в лицо каждого подмастерье и каждого лесника.

Человек такого склада не мог «забыть» или «не успеть» внести в главные книги целый выселок из десятка дворов.

Значит, эти десять дворов платят налог. Староста исправно собирает с них зерно и серебро. Но эти ресурсы платятся мимо главных книг.

Куда они уходят?

В карман самому Освальду?

Или Освальд ведёт двойную бухгалтерию, создавая тайный фонд для особых нужд графа Конрада, о котором не должны знать соседние бароны и церковные инспекторы?

Или же староста Нидерхольма делится с младшими писарями канцелярии, а сам Клемм просто слеп к тому, что