Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Она выпила, забрала чашку и некоторое время рассматривала крепление. Позже я увидел, как она сама сгибает другой кусок коры. Первый оказался слишком жестким, второй подошел. Полосу Седая обмотала примерно так же, как я, зато конец не стала проталкивать глубоко под витки, а прижала маленькой щепкой. Мне способ показался сомнительным, однако вода осталась внутри, обмотка не распустилась, а закрепить ее удалось быстрее, поэтому следующую чашку я уже сделал по примеру Седой.

Через день одна из молодых родственниц мастерила свою чашку, наблюдая в основном за Седой. За бесчисленные прежние жизни я привык к одному направлению обучения: сначала что-то делал я, потом кто-нибудь повторял. Здесь Седая взяла мой способ, упростила его, а я сам стал делать так, как показала она.

После этого я решил проверить, нельзя ли из растительных волокон получить настоящий шнур. Разделял их на тонкие полосы, скручивал, соединял и снова скручивал, довольно быстро получив короткий отрезок, способный выдержать небольшую нагрузку. Когда понадобилось сделать его длиннее, начались проблемы: соединения расползались, натяжение получалось разным, отдельные волокна рвались, а работа отнимала столько времени, что любая естественная длинная полоса пока была удобнее.

В прежних жизнях я мог бы потратить на эту задачу месяцы, но теперь остановился через несколько дней. Я знал, что веревка существует и в принципе доступна, однако между знанием результата и умением каждый раз получать прочный шнур оставалось слишком много мелочей, которые еще предстояло освоить.

К третьим суткам плавания самые удобные плоды закончились. Я начал сдирать рыхлую кору, нашел насекомых, а потом заметил несколько глубоких ходов с личинками. Тонкая жесткая палка решала проблему лучше пальцев, и обращаться с такими палками мне доводилось во множестве прежних жизней. Бровь сначала посмотрел, затем взял другую ветку, обломал мешающие побеги и полез в соседнюю щель. Позже похожую палку сделала одна из молодых родственниц.

Хорошую ветку я после кормления не выбросил. На нашем дереве подходящего материала было не так много, и на следующий день искать его заново не хотелось. Бровь через некоторое время тоже начал оставлять свою палку возле места отдыха, а потом однажды перенес ее на другую часть кроны.

В тот же день я услышал резкий крик и повернулся, когда малыш одной из матерей уже оказался в воде. Она спустилась настолько низко, насколько позволяли ветви, Шрам двинулся следом, а я вытянул длинную палку к маленькой руке, которая несколько раз появилась над поверхностью. Течение развернуло малыша, затянуло под мусор, а затем вынесло гораздо дальше. Через несколько секунд он исчез из виду, и добраться до него мы уже не могли.

Мать еще долго сидела у воды, а на следующий день несколько раз возвращалась к нижним ветвям и смотрела вниз по течению, хотя между этими поисками снова ела вместе с нами.

На четвертые сутки дерево вошло в широкий мелководный разлив, несколько раз зацепилось корнями за дно и наконец заклинило между неподвижными стволами. Я почти до вечера ждал очередного рывка, но уровень воды постепенно снижался. Седая первой перебралась на соседнее дерево, за ней начали переходить остальные, и вскоре все четырнадцать, переживших плавание, снова держались за ветви, которые не двигались вместе с рекой.

Несколько дней мы пытались найти дорогу обратно. Я ориентировался лучше остальных: держал общее направление по Солнцу, ночью проверял его по движению звезд, смотрел на течение и пытался сопоставлять растительность с тем, что помнил до паводка. Все это помогало очень мало. Река разлилась на множество рукавов, которые огибали низины, соединялись, снова расходились и местами вообще переставали быть похожими на русло. За четыре дня нас могло несколько раз развернуть так, что простое движение вверх по ближайшему потоку уводило совсем не туда, а на наши контактные крики никто так и не ответил.

Сама местность при этом не была для меня чужой. Многие растения я знал, сочетание прохладных периодов и дождей соответствовало тому, что уже встречал в этих широтах, а знакомые крупные звери давно не требовали долгого изучения. Тяжелых носорогоподобных лучше было обходить на достаточном расстоянии, к хоботным не стоило лезть возле малышей, а некоторые копытные сами служили удобным предупреждением: если несколько кормящихся внизу голов одновременно поднимались и стадо резко уходило, стоило поискать причину.

Через несколько дней такую причину я увидел между кустами. Невысокий крупный хищник двигался медленно, временами исчезая за растительностью. Точное название мне ничего бы не дало, зато манеру приближаться к деревьям я узнавал. Я подал сигнал наземной угрозы, Седая вместе с младшими ушла выше, Бровь повторил крик, Шрам переместился к более удобной развилке, а остальные быстро последовали за ними. Хищник некоторое время смотрел снизу, но лезть за нами не стал и вскоре скрылся в кустах. Никого не пришлось отдельно учить правильной реакции, поэтому я решил пока не трогать то, что и без меня работало как надо.

Через несколько недель стало ясно, что прежнее место мы не найдем. Мы уже знали несколько новых кормовых участков, безопасные деревья для сна и воду, а продолжать блуждать неизвестно куда ради слабой надежды услышать знакомый голос становилось бессмысленно.

После паводка у нас больше не было старых мест, где мы раскалывали плоды, знакомых плодовых деревьев, привычных маршрутов и знаний о том, где в определенный сезон появится нужная пища. Зато никто не забыл тревожные сигналы, Бровь по-прежнему выбирал подходящие палки, Седая могла снова согнуть кору в чашку и закрепить ее щепкой, а привычные способы устраиваться на ночь не зависели от конкретного дерева. Если старая палка или чашка оставалась далеко позади, рядом почти всегда можно было найти то, из чего сделать новую.

С тревожными сигналами мне почти ничего не пришлось делать и позже. Звуки постепенно менялись, некоторые молодые использовали их немного иначе, но соответствие между опасностью и реакцией сохранялось, поэтому переделывать все под один из собственных старых вариантов я не собирался.

Седая вскоре начала применять полосы коры не только для чашек. Она подтягивала гибкие ветви к удобным развилкам и прихватывала их несколькими витками. Сначала такие крепления быстро ослабевали: кора высыхала, побеги растягивались, отдельные полосы рвались. Постепенно Седая стала лучше выбирать то, что держалось дольше, а другие взрослые родственницы повторяли уже ее движения. Иногда их способы оказывались удобнее моих, и тогда я без всякого упрямства делал так же.

На одном из новых кормовых участков росли деревья с твердыми плодами, которые плохо открывались зубами. Я подобрал тяжелый