Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

воплощений, завершившихся в младенчестве или детстве, нельзя выдавать за рассчитанную демографию этого гоминоида. Для Nacholapithecus невозможно определить долю детской смертности с такой точностью. Здесь используется общий биологически правдоподобный фон жизни диких приматов: зависимость младенца от матери, инфекции, травмы, голод и хищничество могут оборвать жизнь задолго до зрелости. Для сюжета это одновременно объясняет, почему наличие бессмертной памяти не дает ГГ непрерывных миллионов лет продуктивной работы.

Среда Начолы известна по богатой ископаемой фауне, однако ее нельзя восстановить до конкретного дерева и каждой встречи, описанной в романе. Обновленный список млекопитающих нижней Aka Aiteputh Formation включает множество видов из разных отрядов и продолжает пересматриваться. Поэтому большая часть пищи и хищников в художественном тексте намеренно остается без точных названий: ГГ описывает цвет, размеры, строение и поведение того, что непосредственно видит, но не обладает способом определить перед собой палеонтологический таксон по современной систематике.

Таким образом, научная база главы ограничена четкими рамками: реальны вид, место и время, древесная мозаичная анатомия Nacholapithecus, особенности его передней конечности и реконструируемая значимость естественного bridging; использование податливых ветвей имеет реальные аналоги у современных человекообразных. Искусственные постоянные переходы, их культурная передача, система криков и камней и, разумеется, перерождения ГГ относятся уже к художественной реконструкции.

Основные научные опоры: Ishida et al. — описание посткраниального скелета и локомоторная реконструкция Nacholapithecus; Nakatsukasa et al. — исследования плечевого пояса и передней конечности; работы по запястью и локтевой кости Nacholapithecus, включая количественный анализ 2024 года; исследование первого шейного позвонка 2025 года; Thorpe et al. — полевые наблюдения использования гибких ветвей суматранскими орангутанами; современные ревизии геологии и фауны формации Aka Aiteputh в Начоле.

Глава 5 Остров

Глава 5. Остров

Вид: крупный западноевразийский гоминоид, условно Griphopithecus cf. suessi

Время: около 14,81 миллиона лет назад, средний миоцен

Место: Центральная Европа, территория современной Южной Германии, Северо-Альпийский предгорный бассейн

Дождь шел шестой день, и вода уже подошла к деревьям, до которых прежде за всю нынешнюю жизнь добиралась лишь однажды. Тогда разлив продержался недолго, оставил после себя толстый слой ила и несколько недель кормил нас насекомыми, которых приходилось выковыривать из принесенной течением древесины. Теперь все выглядело хуже: за ночь исчезла сухая низина, утром затопило кусты возле берега, а после полудня противоположный склон просел целым куском и ушел в поток вместе с двумя молодыми деревьями.

Я долго смотрел, как одно из них переворачивается в бурой воде, после чего поднялся выше и проверил корни нашего ночного дерева. Толстые корни пока уходили в землю далеко от течения, но почва между ними стала мягкой, а снизу вода уже подбиралась к краю склона. Остальная родня особой тревоги не проявляла. Седая сидела неподалеку, лениво перебирая шерсть у своего младшего, Шрам занимал широкую развилку, на которую никто больше не претендовал, а Бровь пытался оторвать от соседней ветки длинную полосу коры и раздражался каждый раз, когда та рвалась раньше времени.

Седую я знал с самого начала нынешней жизни. После смерти моей матери она была одной из взрослых родственниц, возле которых я чаще всего кормился и спал, когда уже перестал быть маленьким, но еще не дорос до полной самостоятельности. С возрастом Седая стала медленнее, зато не потеряла привычки сначала попробовать что-нибудь руками и только потом решать, годится оно или нет. Бровь был моложе меня и рос на моих глазах; если я начинал возиться с веткой, камнем или корой, он почти всегда появлялся рядом, хотя повторял увиденное лишь тогда, когда сам замечал пользу. Шрам был крупнее почти всех взрослых в нашей родне, редко суетился без причины и предпочитал решать споры одним видом, зато при необходимости мог сдвинуть тяжелую ветвь или удержать то, с чем двоим другим приходилось возиться сообща.

В нынешней жизни я знал эту реку с детства, однако похожие разливы видел задолго до своего последнего рождения. В этих широтах мне уже доводилось жить много раз. Где именно они находились на современной карте, я понятия не имел и давно перестал пытаться восстановить миоценовую географию по памяти школьных атласов. Кое-что все же удавалось определять: за миллионы лет я научился довольно уверенно сопоставлять высоту Солнца, сезонную разницу между длинным и коротким днем и высоту небесного полюса. Сами созвездия давно не совпадали с запомнившимися человеческими рисунками, зато по небу, климату, растениям и знакомым зверям можно было хотя бы примерно понять широту и догадаться, что очередная жизнь началась в большом регионе, где мне уже случалось рождаться прежде.

Жил я далеко не только здесь. Бывали места, где холодный сезон почти не ощущался, а влажность круглый год превращала шерсть в постоянную проблему; были более сухие леса и редколесья, где между хорошими кормовыми участками приходилось много перемещаться; попадались огромные реки, совсем другие хищники и такая растительность, что в первые годы новой жизни приходилось заново проверять почти каждую незнакомую пищу. Иногда очередное рождение происходило настолько далеко от предыдущего, что я не мог даже приблизительно понять, где новое место находится относительно прежнего. В человеческой жизни хватило бы карты и пары названий, здесь же приходилось несколько лет смотреть на Солнце, звезды, сезоны, растения и окружающих гоминоидов, прежде чем появлялось хотя бы грубое представление о том, в какой части уже известного мне мира я опять оказался.

Сколько таких жизней накопилось, я давно не считал. Если прикидывать по прошедшим сезонам и учитывать огромное количество случаев, когда я умирал младенцем, малышом или подростком, счет давно шел на сотни тысяч рождений. Большинство отдельных дней, лиц и смертей стерлось так же, как у человека стираются подробности первых лет детства, зато повторяющийся опыт оставался. Я мог не помнить конкретный паводок десять тысяч рождений назад, но прекрасно знал, как выглядит подмытый берег. Не мог перечислить всех хищников, от которых когда-либо убегал, но по походке, позе и реакции родни часто понимал опасность раньше, чем успевал рассмотреть зверя как следует.

Прогрессорствовал я тоже далеко не только в тех жизнях, которые особенно хорошо запомнились. Сигналы тревоги приходилось восстанавливать, исправлять или вводить заново столько раз, что давно перестал считать свою первую удачную систему чем-то уникальным. В одних группах похожие крики уже существовали, в других постепенно исчезали, в третьих заметно менялись через несколько поколений, а иногда я умирал раньше, чем вообще мог на что-нибудь повлиять. С камнями происходило примерно то же самое. Там, где была подходящая пища, тяжелые ударники приживались сравнительно легко; там, где такой пищи не было, можно было